Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

гранитных глыб, и даже само тело древнего Стража с его новым, ещё вырезаемым лицом, — были лишь отдельными, доступными его непосредственному наблюдению фрагментами чего-то неизмеримо большего, чему предстояло, как он теперь всё яснее осознавал, обрести своё завершение — или, быть может, лишь новое начало — в глубине возводимой на его глазах Великой пирамиды.

Он не знал ещё в те дни, что очень скоро ему предстоит увидеть это скрытое устройство мира с совершенно неожиданной, куда более торжественной и оттого не менее пугающей стороны — стороны царского двора, куда его, простого пленного чужеземца, не занимавшего в здешней иерархии решительно никакого места, вот-вот призовут по причине, которую он поймёт лишь много позже, когда будет уже слишком поздно отказываться от оказанной ему чести.

Последним, что он унёс с собой с южного участка плато, была короткая, брошенная будто невзначай фраза Санху, произнесённая на прощание у подножия строительных лесов, — фраза, которая тогда показалась ему лишь очередным, ничего не значащим напутствием старого мастера, но которой предстояло всплыть в его памяти уже очень скоро, при обстоятельствах, куда более торжественных и куда более пугающих, чем скромный двор камнерезов южного участка.

— Скоро большой праздник, чужеземец, — сказал он, вытирая со лба пот тыльной стороной покрытой известковой пылью ладони. — Владыка выйдет к народу через Окно явлений, и щедрость его прольётся на многих, кто верно служил ему в этом году. Смотри, не удивляйся, если однажды и тебя позовут туда, куда зовут немногих, — здесь, на этой стройке, потому что ничего не происходит без воли тех, кто стоит выше самого владыки.

Глава 10. Окно явлений

I

Слова Санху сбылись раньше, чем Мохов успел о них забыть. Не прошло и недели после его возвращения на плато, как размеренный, изматывающий ритм стройки — тот самый ритм, к которому он успел притерпеться настолько, что перестал замечать его тяжесть, — начал стремительно меняться, уступая место лихорадочной, охватившей весь рабочий посёлок суете приготовлений: с барж, одна за другой причаливавших к деревянной пристани у подножия плато, сгружали не камень и, не лес, как обычно, а тюки тонкого полотна, амфоры с вином и маслом, клетки с домашней птицей, корзины со свежими финиками и гранатами, — надсмотрщики, ещё вчера покрикивавшие на партии тягловых работников с обычной, будничной суровостью, теперь то и дело отвлекались от своих обязанностей, чтобы обменяться друг с другом взбудораженными, полными предвкушения репликами о приближающемся празднике.

— Праздник Опет в этом году владыка отмечает здесь, у пирамиды, а не в Оне, — пояснил ему Мерерука, застав Мохова однажды утром за разглядыванием этой суеты с нескрываемым любопытством. — Он желает лично видеть, как продвигается его Дом Вечности, и заодно одарить милостью тех, кто верно служил ему в минувшем году. Хемиун велел мне сказать тебе: готовься, тебя тоже позовут к Окну явлений.

Нил замер, не сразу найдя в себе силы осмыслить услышанное во всей его ошеломляющей неожиданности.

— Меня? — переспросил он, стараясь, чтобы голос его не выдал того смятения, что тут же поднялось где-то в груди. — Пленного раба, чужеземца?

— Хранитель распорядился, — коротко ответил Мерерука, и по тому, как он произнёс эти два слова, не глядя Нилу в глаза, стало ясно, что сам он не видит в этом распоряжении никакой логики, доступной его собственному, чисто человеческому разумению, но и не считает нужным её оспаривать.

II

Дни, оставшиеся до праздника, слились для Мохова в череду лихорадочных, но по-своему отрадных приготовлений — отрадных потому, что впервые за минувшие месяцы плена с ним обошлись не как с бессловесным инструментом чужого замысла, а хотя бы отчасти как с человеком, чьё появление перед царскими очами требовало определённой заботы о его внешнем облике. Небетка, тот самый распорядитель, что встречал его в первое утро службы у Пенну, лично проследил за тем, чтобы Мохову выдали новый, не изношенный ещё схенти из беленого полотна — куда более тонкой выделки, чем то грубое рубище, в котором он проходил все минувшие месяцы, которое ему выдали вскоре заместо его чудны́х для этого времени бридж.

Цирюльник, приставленный к писцам Хемиуна, сбрил ему бороду и остатки отросших за это время волос под корень, оставив голову такой же гладкой, как у большинства мужчин этой эпохи, к виду которых Мохов, признаться, до сих пор не успел до конца привыкнуть в зеркале начищенной бронзы.

Он спрашивал себя снова и снова, чем заслужил подобную честь, — спрашивал не из ложной скромности, а из вполне обоснованного, въевшегося за минувшие месяцы страха перед любым необъяснимым поворотом собственной судьбы в этом мире, — но ни Мерерука, ни Пенну, ни даже сам Хемиун, к которому он в конце концов набрался смелости обратиться напрямую с этим вопросом, не смогли или не пожелали дать ему сколько-нибудь внятного объяснения.

— Мне сказали привести к Окну явлений писца-чужеземца, отличившегося в расчётах для гранитного храма Стража, — сухо ответил Хемиун, не отрываясь от очередного свитка папируса. — Я передаю распоряжение, а не объясняю его происхождение. Радуйся оказанной чести и не порти её лишними вопросами.

III

Праздничный день начался задолго до восхода солнца — с того самого часа, когда весь рабочий посёлок, обычно погружённый в предрассветной мгле в сонную, едва пробуждающуюся суету, взорвался вдруг барабанным боем, доносившимся со стороны дворцового комплекса, и разноголосым пением женщин, шедших навстречу восходящему солнцу с систрами и опахалами из страусовых перьев в руках. Мохова, наравне с прочими немногочисленными счастливцами, удостоенными в этом году царской милости, провели через боковые ворота в тот самый внутренний двор дворца, куда он так прежде пытался попасть, — просторное, выложенное гладкими известняковыми плитами пространство, окружённое с трёх сторон крытыми колоннадами, а с четвёртой обращённое к невысокому, но богато украшенному балкону, выступавшему из массивной, ослепительно белой стены главного дворцового здания.

Балкон этот, как он узнал от стоявшего рядом с ним в толпе ожидающих чиновника, и назывался Окном явлений, — местом, откуда владыка обеих земель обыкновенно являлся собравшемуся во дворе народу в самые торжественные дни года, недоступный ни для чьего иного взгляда в обычные будни. Мохов, разглядывая резные, покрытые позолотой перила балкона, ещё пустого в эти предрассветные минуты, невольно поймал себя на мысли, насколько причудливо это зрелище перекликалось с известными ему по собственной эпохе музейными реконструкциями подобных дворцовых церемоний, — реконструкциями, основанными по большей части на куда более