Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

Не менее занимало Мохова и то, что среди удостоенных милости оказались в этот день и несколько представителей его собственного, строительного ремесла: старший мастер-камнерез с дальней каменоломни в Туре, чья партия сумела на месяц раньше срока поставить необходимую для облицовки известняковую квоту; начальник партии носильщиков, обеспечивший бесперебойную доставку продовольствия на плато в самые тяжёлые, засушливые месяцы года, — и, наконец, к глубочайшему изумлению самого Мохова, сам Хемиун, приблизившийся к балкону с той же тяжеловесной, исполненной достоинства неторопливостью, с какой прежде разговаривал с ним под навесом своего шатра.

IX

— Хемиун, сын Нефермаат, начальник всех работ владыки, зодчий Дома Вечности, — провозгласил глашатай, и в голосе его прозвучала нотка почтения, какой не удостаивался прежде ни один из названных до того вельмож. — Под его рукой Дом Вечности поднялся в этом году выше, чем поднимался за все прежние годы вместе взятые, не уступив в точности ни на волос замыслу богов.

Хуфу, глядя на своего двоюродного брата сверху вниз с тем выражением, в котором смешивались царственная снисходительность и неподдельная, не сдерживаемая этикетом теплота родственной привязанности, лично снял с подноса и надел на шею Хемиуна не одну, а сразу две золотые гривны-шебиу, — жест, вызвавший в толпе сдержанный, но отчётливо слышимый гул одобрения, — и произнёс, чуть повысив голос, чтобы слова его донеслись до самых дальних рядов собравшихся:

— Рука твоя строит для меня дом, что переживёт саму память о смертных владыках, брат мой. Пусть же и рука твоя не узнает недостатка в золоте до конца твоих дней.

X

Именно в этот момент, когда всеобщее внимание было целиком приковано к торжественной сцене награждения главного зодчего, Мохов, окинув взглядом колоннаду позади балкона, впервые за всё утро заметил то, что заставило его похолодеть куда сильнее, чем сам факт собственного, необъяснимого присутствия на этой церемонии: у самой стены, в тени колонн, там, где взгляд большинства собравшихся во дворе людей попросту скользил мимо, не задерживаясь, стояли, недвижимые, будто изваяния, три фигуры в некрашеных, лишённых украшений белых одеяниях — фигуры, чьи гладко выбритые головы и бесстрастные, лишённые возраста лица он узнал бы теперь, после стольких месяцев вынужденного знакомства, из тысячи прочих.

Хранители — если то было подходящее слово для существ, чья истинная природа оставалась для него по-прежнему такой же непроницаемой загадкой, как и в первый день его плена, — стояли позади и чуть в стороне от самого владыки, подобно свите, чьё присутствие никто из собравшихся во дворе придворных, судя по всему, даже не находил нужным заметить, — но в руках у них, вместо привычных теперь Мохову посохов с навершием в виде переплетённых спиралей, покоились сейчас длинные нити крупных, отливающих глубокой, почти прозрачной зеленью бусин — то ли чётки, то ли своего рода молитвенные шнуры, каких он прежде не видел ни у одного из Хранителей на дворе Меры, но в самом материале которых, в этом характерном, будто светящемся изнутри нефритовом отливе, он безошибочно узнал тот же самый зеленоватый кристалл, что лежал среди инструментов Пенну в первое утро его новой службы.

Присматриваясь к этим фигурам с растущей, почти лихорадочной сосредоточенностью, стараясь ничем не выдать направления собственного взгляда среди плотно обступавшей его толпы придворных, — и чем дольше он наблюдал, тем отчётливее, тем неопровержимее становилось замеченное им прежде, ещё смутное подозрение: пальцы каждого из трёх Хранителей неспешно, но безостановочно перебирали бусины своих нефритовых чёток, — но делали это не хаотично, не в безотчётном, механическом ритме, каким обычно перебирает молитвенные бусины погружённый в благочестивое созерцание монах его собственной эпохи, а с точностью, до странности синхронной с каждым, даже самым незначительным поворотом происходившей перед ними церемонии.

Стоило глашатаю выкрикнуть очередное имя — и пальцы ближайшего к балкону Хранителя делали короткий, почти неуловимый рывок вдоль нити, будто отмечая некую отметку в невидимом простому глазу счёте; стоило Хуфу протянуть руку за очередной наградой — и все три Хранителя одновременно, словно связанные единой, неразрывной нитью внимания, на мгновение замирали, переставая перебирать бусины вовсе, — а затем, стоило церемонии продолжиться, возобновляли своё неспешное, размеренное движение с той же самой поразительной синхронностью.

Мохов, не в силах избавиться от этого наблюдения, чувствовал, как внутри у него нарастает то самое, уже знакомое ему по прежним встречам с Хранителями чувство холодного, парализующего осознания: перед ним разворачивалась не просто торжественная церемония царской щедрости, срежиссированная волей самого владыки Обеих Земель, а нечто куда более сложное, куда более многослойное, — спектакль, каждое действие которого, от первого удара барабана до последнего слова глашатая, было, судя по всему, тщательно выверено, размечено и, весьма вероятно, направлено незримой рукой тех самых существ, что стояли сейчас в тени колоннады, безучастно перебирая свои зеленоватые бусины, покуда сам Хуфу, восседавший на возвышении в блеске золота и власти, оставался, быть может, не более чем ещё одной, пусть и самой пышно убранной, фигурой в разыгрываемой ими партии.

XII

Церемония между тем близилась к своему завершению, и Нил, вновь переведя взгляд на балкон, услышал собственное имя — вернее, то приблизительное, исковерканное египетской фонетикой созвучие, каким здесь привыкли называть его самого, — произнесённое глашатаем с той же самой торжественной интонацией, что и имена прочих удостоенных милости.

— Чужеземец Нил, писец при доме зодчего Хемиуна, — провозгласил глашатай, и Мохов почувствовал, как под взглядами сотен собравшихся во дворе людей у него внезапно перехватило дыхание, — своим искусством в вычислении и черчении помог довершить расчёты гранитного храма Стража плато, чем заслужил милость владыки, невзирая на чужеземное своё происхождение.

Он шагнул вперёд, как учили его накануне Небетка и один из младших писцов, — коротким, но не заискивающим движением, — опустился на одно колено, на прохладные известняковые плиты двора, не смея поднять взгляда выше золочёных перил балкона. Хуфу, чуть склонившись вперёд, произнёс те же самые слова, что произносил уже не раз этим утром, — "Ты послужил Обеим Землям верно, и рука моя не забудет твоей службы", — но затем, вопреки заведённому порядку, задержался ещё на мгновение, вглядываясь в стоявшего перед ним на коленях чужеземца с тем же самым цепким, оценивающим любопытством, с каким прежде разглядывал его Хемиун в их первую встречу.

— Чужеземец, что чертит лучше моих собственных писцов, — произнёс он, обращаясь не столько к самому Мохову, сколько к стоявшему рядом Хемиуну, — занятная редкость для моего двора.