Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

процесс этого молчания был не признаком раздумья, а чем-то вроде сверки — будто существо, стоявшее перед ним, в этот самый миг советовалось с кем-то или с чем-то, недоступным восприятию Нила, прежде чем дать ответ.

— Ты задаёшь верные вопросы, чертёжник, — произнёс наконец тот, впервые назвав его не по имени. — Придёт время, и ты получишь на них ответ — не потому, что ты его заслуживаешь, а потому, что без этого ответа тебе не сослужить нам той службы, ради которой ты в действительности был призван в этот век. Но время это ещё не пришло. Пока же знай одно: то, что ты видел в камере покоя, — не ошибка зодчих и не каприз архитектора. Ниша расширяется, потому что тот, кто упокоится там, когда придёт срок, — не один. И это последнее, что я скажу тебе сегодня.—С этими словами Хранитель отступил на шаг назад, в тень ближайшей колонны, — и в тот же миг, словно растворился в ней, она поглотила его без остатка, коридор оказался пуст, если не считать застывшего в почтительном отдалении Небетки, чьё лицо, когда Мохов обернулся к нему, хранило то же самое, тщательно отработанное годами придворной службы выражение, не позволявшее догадаться, видел ли он вообще только что произошедшую сцену, или же она, как это уже не раз бывало прежде, развернулась в некоем ином, недоступном постороннему взгляду измерении этого невозможного, до конца неподвластного человеческому пониманию мира.

Нил возвращался в тот вечер на двор Меры пешком, в одиночестве, впервые за долгое время предоставленный самому себе без сопровождения надсмотрщика или писца, — и всю дорогу вдоль пыльной, освещённой закатным солнцем тропы, вьющейся между полосатыми от длинных теней складами и мастерскими рабочего посёлка, его не оставляли слова Хранителя, снова и снова прокручивавшиеся в сознании с той же неотвязной настойчивостью, с какой прокручивается навязчивая мелодия. “Тот, кто упокоится там, когда придёт срок, — будет не один”. Он перебирал в памяти всё, что помнил при раскопках — о размерах погребальной камеры, о количестве найденных внутри артефактов, о самой мумии, чьи пропорции, как он теперь со всё возрастающей тревогой вспоминал, действительно казались тогда, при беглом, вполглаза брошенном взгляде экспедиционного археолога, не вполне обычными для одиночного царского погребения, — и чувствовал, как складывавшаяся в его сознании картина обретает новые, всё более пугающие своей неотвратимостью очертания.

Далеко на востоке, у самой кромки темнеющего неба, куда, как он знал теперь, было обращено новое, ещё не до конца законченное лицо древнего Стража, полыхнуло на мгновение уже знакомое ему зеленоватое зарево, — и Мохов, остановившись посреди пустынной в этот вечерний час тропы, долго стоял, вслушиваясь в донёсшийся следом низкий, отдающийся дрожью в самой груди гул, прежде чем заставить себя двинуться дальше, навстречу очередной беспокойной, лишённой сна ночи в бараке двора Меры.

Глава 11. Тень сомнения

I

Слова Хранителя — “тот, кто упокоится там, когда придёт срок, будет не один” — не отпускали Нила ни на следующий день после аудиенции, ни неделю спустя, ни даже тогда, когда сама придворная церемония стёрлась в памяти работников посёлка до размера случайного, ничем не примечательного слуха: чужеземца, дескать, приметил сам владыка, дал ему кубок, — и только. Никто, кроме самого Мохова, не находил в этой истории ничего, достойного дальнейших размышлений.

Он же, напротив, с того самого вечера принялся собирать по крупицам всё, что могло бы пролить хоть каплю света на смысл услышанного, — не потому, что верил в реальную возможность добиться от Хранителей окончательного ответа раньше срока, который они сами сочтут подходящим, а потому, что сам процесс складывания разрозненных фактов в связную картину оставался единственным доступным ему способом сохранить рассудок среди немыслимого, ежедневно опровергающего собственные законы мира.

Первая зацепка представилась ему почти случайно, спустя дней десять, когда один из старших писцов Хемиуна, разбирая вместе с Мерерукой очередную партию нарядов на погребальную утварь, обронил при Нике замечание, показавшееся тому куда более значительным, чем сам говоривший, судя по всему, предполагал.

II

— Странно составлен список, — произнёс писец, чьё имя Мохов так и не успел запомнить за всё время недолгого знакомства, — здесь сказано: два ложа для внутренностей, два набора алебастровых сосудов, два опахала из слоновой кости, — а между тем указано одно только имя, для которого готовится вся эта утварь. Прежде мне не доводилось видеть, чтобы для одного владыки готовили двойной запас того, что кладут рядом с телом в путь через дуат.

Мерерука, не отрываясь от собственных расчётов, пожал плечами с той же самой обыденной, лишённой любопытства невозмутимостью, с какой здесь привыкли принимать любое, даже самое странное распоряжение свыше.

Нил слушал этот разговор, стараясь не выдать взглядом того лихорадочного внимания, с каким ловил каждое слово, — и уже в который раз за минувшие месяцы поймал себя на мысли, что объяснение, которое казалось здешним обитателям вполне достаточным, доступным их собственному, религиозному пониманию мира, ему самому представлялось лишь удобной, наспех сколоченной ширмой, за которой скрывалось нечто куда более буквальное и куда более тревожное: не символическое удвоение для духовной сущности, а самое настоящее, физическое удвоение — потому что готовящаяся усыпальница действительно предназначалась не одному, а по меньшей мере двум телам.

III

Он рассказал бы об этом наблюдении Хемиуну, однако понимал слишком хорошо, что главный зодчий, сколь бы близко ни стоял он к самому сердцу стройки, оставался в этом вопросе таким же слепым исполнителем чужой воли, как и последний носильщик на пандусе, — а потому решил вместо этого действовать иначе: не спрашивать напрямую, а искать подтверждения там, где никто не заподозрил бы в подобном интересе ничего, кроме обычного любопытства чертёжника, обязанного знать размеры того, что ему предстояло вычерчивать.

Случай представился ему спустя ещё несколько дней, когда Мерерука в очередной раз повёл его внутрь строящейся кладки — на этот раз в саму погребальную камеру, где почти завершённые уже гранитные плиты перекрытия ожидали последней подгонки, — и Нил, воспользовавшись минутой, пока распорядитель отвлёкся на разговор с бригадиром каменотёсов, приблизился к нише, готовящейся под саркофаг, и, опустившись на колено под предлогом проверки уклона пола, быстро, но тщательно промерил её узловатой верёвкой из конца в конец.

Цифры, которые он получил, не оставляли места для сомнений: ниша была почти вдвое шире, чем требовалось для одного, даже самого массивного из известных ему саркофагов Древнего царства, — и притом достаточно глубока, чтобы