Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

IV

“Два тела, — думал он в тот вечер, лёжа без сна на своём тюфяке и глядя в низкий тростниковый потолок барака. — Два действительных, вещественных тела, которым предстоит однажды упокоиться здесь вместе”. Мысль эта тянула за собой целую вереницу новых, ещё более тревожных вопросов: если один из этих двоих — тот самый, чей золотой саркофаг он собственными руками вскрыл в 2026 году, то кем будет второй? Спутником, слугой, принесённым в жертву по обычаю более древних, давно забытых эпох? Но при раскопках было ведь одно тело. Возможно это будет сам Хранитель, один из тех немногих, кто в конце концов, по неведомой Мохову причине, должен будет разделить с погребённым его вечный покой?

Он вспомнил в этот миг собственные, ещё студенческие годы, лекции о редких, но зафиксированных в египтологии случаях двойных царских погребений, — о супружеских парах, похороненных в одной камере, о редких примерах совместного упокоения владыки с его наследником, — и попытался примерить каждую из этих известных ему моделей к загадке, разворачивавшейся сейчас перед его глазами, но ни одна из них не давала ощущения полного, безоговорочного соответствия. Слишком много несоответствий накопилось за минувшие месяцы, слишком много деталей — от электрохимического распила до литого камня, от резонансного облегчения гранитных глыб до бесчисленных двойников самого Хранителя — указывало на то, что вся эта колоссальная стройка служила не привычной, объяснимой из учебников истории цели, а чему-то, для описания чего у самой египтологии его эпохи попросту не существовало подходящего понятийного аппарата.

V

Не меньше терзал его в эти дни и другой, куда более личный, куда более непосредственный источник тревоги — присутствие рядом с ним, день за днём, человека, чьё лицо однажды на его глазах превратилось в лицо Хранителя.

Кемау вёл себя, как прежде, — с той же самой угрюмой, но по-своему тёплой предупредительностью, с какой относился к Нилу с самых первых недель их знакомства: делился с ним лучшим куском лепёшки, если тому доставалась порция похуже, ворчал на молодых носильщиков за нерасторопность, а вечерами, устроившись у костра, вполголоса напевал протяжные, тягучие песни своей южной родины, слов которых Мохов так и не научился до конца разбирать. Ничто в его поведении, ни единый жест, ни единая интонация не выдавали более того ледяного, нечеловеческого голоса, что произнёс тогда у затухающего костра: “Твой порыв смешон”. И именно эта безупречная, ничем не нарушаемая обыденность стала для Нила источником муки куда более изощрённой, чем открытая угроза.

Он ловил себя на том, что при каждом новом разговоре с Кемау — даже самом обыденном, самом невинном по содержанию — невольно вглядывается в его лицо с тем напряжённым, лихорадочным вниманием, с каким разглядывают полотно, подозревая в нём искусную подделку: не дрогнет ли снова кожа грубоватых черт нубийца, словно мягкий пластик при нагреве, через которую проступят знакомые, резкие, скульптурные линии Хранителя.

Само отсутствие ответа, сама невозможность окончательно убедиться в человечности собеседника оставляли в нём незаживающую трещину недоверия, отравлявшую теперь каждый час, проведённый в обществе того, кто ещё недавно был для него едва ли не единственной опорой в этом враждебном мире.

VI

Однажды вечером, когда партия, к которой оба были приписаны в дни отдыха от прочих обязанностей, чинила у костра прохудившиеся плетёные корзины для переноски щебня, Кемау неожиданно охнул и, отдёрнув руку, принялся яростно трясти ею в воздухе, — маленький, тёмный скорпион, потревоженный в куче старого тростника, стремительно скрылся в темноте, оставив на тыльной стороне ладони нубийца два крохотных, быстро набухающих красных пятнышка.

— Демоново отродье, — выругался он, морщась от боли и прижимая укушенное место к губам с той же самой инстинктивной, чисто человеческой поспешностью, с какой поступил бы любой ужаленный человек, — а Мохов, наблюдавший за этой сценой со стороны, почувствовал вдруг короткий, острый укол сомнения совершенно иного рода: разве стал бы Хранитель, существо, повелевающее силами, которые Нил не в состоянии был до конца ни понять, ни описать, — разве стал бы он вообще испытывать боль от укуса ничтожного скорпиона, разве нашёл бы нужным разыгрывать столь достоверную, столь мучительно узнаваемую человеческую реакцию перед единственным зрителем, каким был в этот момент сам Мохов?

Он помог Кемау перевязать руку полоской чистой ткани, оторванной от собственного схенти, — и весь остаток вечера провёл в странном, раздваивающем душу состоянии, где облегчение от, казалось бы, неопровержимого доказательства человечности товарища соседствовало с трезвым, въевшимся уже слишком глубоко пониманием того, что Хранители, судя по всему, способны при необходимости имитировать любую, самую тонкую, самую физиологически достоверную деталь человеческого поведения, — а значит, ни укус скорпиона, ни вырвавшееся ругательство, ни даже кровь, выступившая на коже, не могли служить окончательным, неопровержимым доказательством ровным счётом ничего.

Спустя несколько дней он решился на осторожный, тщательно продуманный эксперимент — не потому, что верил в его окончательную убедительность, а потому, что сама неопределённость стала для него уже невыносимой. Однажды вечером, разговаривая с Кемау о пустяках, он как бы невзначай упомянул подробность, которую нубиец, если тот действительно был обычным человеком, не мог бы знать иначе, кроме как со слов самого Мохова, произнесённых давным-давно, в первые недели их знакомства, по поводу необычности его имени.

— Странно, что у тебя на родине, священную здесь реку Нил— назвали твоим именем, — ответил Кемау, помешивая палкой угли костра. — У нас на юге тоже есть такая большая река, что течёт мимо порогов, — мы зовём её просто рекой, потому что другой такой нет. Может, боги во всех землях любят давать людям имена великих вод.

Ответ этот не подтвердил и не опроверг ничего: он прозвучал ровно так, как прозвучал бы ответ обычного, ничего не подозревающего собеседника, не улавливающего в сказанном ни малейшей ловушки, — но Мохов, вслушиваясь в него с прежней подозрительностью, не мог отделаться от мысли, что именно так, вероятно, ответил бы и Хранитель, если б счёл нужным подыграть подстроенной проверке, ничем не выдав, что распознал её с первого слова. Эксперимент, задуманный как способ разрешить сомнение, лишь удвоил его, — и Нил, гася костёр перед сном, признал про себя с горькой ясностью, что подобные проверки обречены оставаться бесплодными до тех пор, покуда сама природа Хранителей не станет ему доступна в куда большей полноте, чем сейчас.

VII

“Я никогда не узнаю наверняка”, — сказал он себе тогда, впервые облекая это