Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

этого дня начала занимать его всё сильнее, оттесняя даже тревогу, связанную с ночным преображением Кемау: если храмы, подобные тому, что возводился здесь, у подножия Стража, действительно исполняли двойную функцию — религиозную и, выражаясь языком его собственной эпохи, инженерно-энергетическую, — то не служил ли и весь тот обширный комплекс святилищ, что, как ему было теперь известно, возводился в эти самые годы по всему Египту, от дельты до порогов далёкого юга, единой, распределённой по стране сетью подобных сооружений, каждое из которых играло свою, отведённую ему роль в некоем куда более масштабном замысле, недоступном для понимания даже самому Хемиуну?

Подтверждение этой догадке, пусть косвенное, представилось ему уже через несколько дней, когда его, к собственному изумлению, вызвали — уже не распоряжением Мерерукы или Хемиуна, а через того же самого распорядителя в синей одежде, что впервые привёл его на встречу с главным зодчим, — для помощи с расчётами совсем в другом месте: в храме, возводившемся в нескольких часах пути от плато, посвящённом, как ему пояснили, культу богини-покровительницы урожая и разлива Нила, но чьё истинное назначение, если верить обрывочным, произносимым вполголоса замечаниям сопровождавшего его писца, было связано с наблюдением за уровнем разлива реки задолго до того, как этот уровень становился очевиден простому земледельцу, — с тем, чтобы заранее, с точностью, недоступной обычному пророчеству жрецов, определить, богатым или скудным окажется грядущий урожай, и соответственно распределить по стране запасы зерна из царских житниц.

XIII

— Видишь, чужеземец, — произнёс сопровождавший его писец, пожилой, немногословный человек по имени Небмаат, пока они шли вдоль ещё не достроенных стен храма, — то, чему учат жрецы простой народ, и то, что знают об истинном устройстве мира сами жрецы, — это не одно и то же. Народу нужна вера в благосклонность богини, чтобы трудиться в поле с лёгким сердцем. А тем, кто правит страной, нужно точное знание, чтобы страна эта не голодала. Оба этих знания уживаются в одном и том же доме, под одной и той же крышей, — просто не всякому дано видеть их вместе.

Слова эти, произнесённые с той же обыденной непринуждённостью, с какой прежде говорили с ним Мерерука и Каэмджедет, легли в сознании Мохова последним, завершающим штрихом к картине, складывавшейся в нём на протяжении последних недель: он видел теперь перед собой не примитивную, суеверную цивилизацию, какой её нередко представляли поверхностные, снисходительные описания в учебниках его собственной эпохи, а сложную, многоуровневую систему знания, в которой религиозный, мифологический язык служил внешней, доступной простому народу оболочкой для куда более рационального, куда более практического содержания, — содержания, доступ к которому имели лишь немногие посвящённые, действовавшие, в свою очередь, по указаниям тех, чья собственная природа оставалась недоступной пониманию даже самого посвящённого из земных жрецов.

XIV

Прежде чем покинуть южный участок, Мохов успел ещё застать — уже мельком, во время короткого перехода между храмом Стража и главным пандусом, — работы совсем иного, куда более скромного по масштабу свойства, которые тем не менее поразили его не меньше исполинских гранитных блоков: три небольшие, много ниже основной пирамиды, но безукоризненно повторяющие её пропорции постройки, поднимавшиеся ровной чередой вдоль восточной грани.

— Дома вечности для цариц, — пояснил ему провожатый, молодой писец по имени Санефер, приставленный к нему на время обратного пути, — три сестры-пирамиды для трёх избранных жён владыки. Каждая — точное подобие великой, только меньше её во много раз, потому что и место жены, сколь бы почитаема она ни была при жизни, меньше места самого владыки в замысле мироздания.

Мохов, приглядевшись внимательнее к разметке, уже нанесённой охрой на выровненное под первый ряд кладки основание ближайшей из трёх построек, не мог не отметить про себя, с той же профессиональной цепкостью взгляда, что не раз выручала его на дворе Меры, поразительную математическую точность, с какой пропорции меньших пирамид были выведены из пропорций великой, — не приблизительное, а буквальное, вплоть до последнего локтя, подобие, требовавшее от строителей тех же самых вычислений уклона грани и объёма кладки, какими ежедневно занимался он сам под навесом Хемиуна, только применённых в ином, уменьшенном масштабе.

— Хранители велели, чтобы и здесь, под основанием каждой из них, прошли те же медные жилы, что и под великой пирамидой, — по слогам, будто взвешивая каждое слово, продолжал Санефер, понизив голос до едва различимого шёпота, — только жилы эти тоньше и короче, потому что и сила, что должна течь по ним, нужна меньшая. Говорят, что дома цариц — не просто малое подобие великого дома, а его продолжение, три малых сосуда, соединённых с одним великим, — так же, как три малые царские ладьи соединены канатом с одной большой, ведущей их вверх по реке.

Слова эти, произнесённые с той же самой обыденной, лишённой всякого удивления интонацией, с какой здесь вообще говорили о вещах, выходивших за пределы понимания простого работника, укрепили в Мохове догадку, крепнувшую в нём уже не первую неделю: весь исполинский комплекс построек, разворачивавшийся у подножия плато, — сама Великая пирамида, три меньшие пирамиды цариц, гранитный храм Стража, длинная, мощённая гладко пригнанными плитами дорога, ещё только начинавшая подниматься от берега давно обмелевшего рукава Нила к подножию главного сооружения, — представлял собой не набор отдельных, независимых друг от друга построек, а единую, взаимосвязанную систему, каждый элемент которой играл свою, тщательно отмеренную роль в замысле, чьи истинные масштабы и чьё истинное назначение оставались недоступны даже самым посвящённым из смертных строителей, трудившихся над его воплощением.

XV

Он возвращался на плато Гизы по истечении отведённых ему десяти дней с ощущением, что за это короткое время узнал о подлинном устройстве этого мира больше, чем за все предшествующие месяцы плена, — и вместе с тем с новым, ещё более острым чувством собственной незначительности перед лицом замысла, чьи истинные масштабы, судя по всему, простирались далеко за пределы одной-единственной пирамиды, одного-единственного плато, охватывая собой всю страну, а быть может, если верить намёкам Санху о неведомом народе, сходящем с небес, — и не только её одну.

Зеленоватое свечение и далёкий гул продолжали настигать его время от времени и по возвращении — то во время ночного дежурства у костра, то в редкие минуты одиночества на пути между двором Меры и стройкой, — и с каждым новым появлением этих загадочных знамений он всё отчётливее понимал, что все увиденные им за последние месяцы чудеса: и электрохимический распил, и литой камень, и резонансное облегчение