Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

часть — на отсыпку насыпей вдоль канала, чтобы удержать разлив Нила в нужных пределах. Ничего не пропадает даром на этой стройке, чужеземец, даже пыль, выметенная из-под ног писцов, идёт в дело — на ней после растят финиковые пальмы у дворцовых стен.

Роспись и резьба, украшавшие стены некоторых из уже готовых помещений — прежде всего той самой узкой, но богато оформленной камеры, что примыкала к нижней части восходящего прохода и которую местные мастера называли между собой Чертогом Царицы, хотя сам Мохов прекрасно знал из собственных научных штудий, что подлинное назначение этого помещения оставалось спорным даже в его собственную эпоху, — оказались делом рук отдельной, немногочисленной группы ремесленников, чьё появление на объекте Мохов застал лишь однажды, да и то мельком, сопровождая очередное поручение в дальний конец галереи.

Художники эти, в отличие от прочих работников стройки, облачённых в простые схенти из грубого полотна, носили передники чуть более тонкой выделки, перепоясанные широкими кожаными ремнями с закреплёнными на них связками тростниковых кистей и небольшими кожаными мешочками, в которых, как успел разглядеть он, хранились растёртые в тончайший порошок минеральные пигменты: охра различных оттенков, придававшая изображениям тёплую, золотисто-коричневую гамму; малахитовая зелень; лазурит, привозимый, насколько ему было известно из академической литературы, за тысячи километров из горных областей будущего Афганистана; и уголь, дававший глубокий, насыщенный чёрный цвет для контурных линий. Прежде чем нанести краску, стену покрывали тонким слоем гипсовой обмазки, тщательно заглаженной до идеальной гладкости, — а уже поверх неё старший мастер наносил тонкой кистью контур будущего изображения, следуя строгому, веками отработанному канону пропорций человеческой фигуры, известному Мохову по бесчисленным репродукциям в учебниках истории искусства.

Но не сама роспись поразила Мохова сильнее прочего в тот день, а иероглифические надписи, испещрявшие стены соседнего, ещё не до конца отделанного прохода, — надписи, вырезанные в твёрдом, неподатливом граните с такой безупречной, почти машинной точностью, что человеку его эпохи оставалось лишь развести руками перед подобным мастерством ручной резьбы. Приглядевшись внимательнее, воспользовавшись коротким мгновением, пока сопровождавший его распорядитель отвлёкся на разговор с одним из мастеров, Мохов различил у самого края одной из ещё незаконченных надписей знакомую ему тонкую медную полосу, подсоединённую всё теми же неприметными проводами к спрятанному в тени бронзовому сосуду, — и понял с той же леденящей ясностью, что сопровождала прежде каждое подобное открытие, что и здесь, в резьбе по камню, применялась та же самая, тайно охраняемая технология, что и при распиле облицовочных блоков на дворе Меры, — только в куда более тонком, искусном её применении, позволявшем выжигать в толще гранита линии иероглифов с точностью, недостижимой для простого резца и молотка.

V

Мысль о том, кто в действительности будет упокоен в стенах возводимого сооружения, не оставляла Мохова с самого дня его назначения на двор Меры, но именно теперь, повидав собственными глазами и гранитные пробки, ожидающие своего часа в потайной нише, и Чертог Покоя с его литым, искусственным камнем, эта мысль обрела для него новую, куда более тревожную остроту. Слова Хранителя, произнесённые в их последнюю встречу — о том, что путь домой лежит через понимание истинной природы того, кого сам Мохов потревожил в собственном веке, — всплывали в его памяти снова и снова, складываясь в единую, пугающую своей логической стройностью догадку, от которой он до последнего пытался, но так и не сумел отмахнуться.

Случай, укрепивший его в этой догадке, представился спустя несколько дней, когда, разбирая вместе с распорядителем очередную партию чертежей погребальной камеры, тот обронил, задумавшись над одной из деталей разметки, фразу, показавшуюся Мохову куда более значительной, чем сам тот, судя по всему, предполагал.

— Странное дело, — произнёс он, скорее рассуждая вслух, чем обращаясь непосредственно к своему помощнику, — размеры саркофага, что готовят для Чертога Покоя, не вполне совпадают с теми, что были у меня в первоначальных записях два месяца назад. Хранители присылали новые распоряжения, требуя расширить нишу под каменное ложе на добрых полтора локтя — будто готовят место не для одного владыки, а для чего-то большего, для целого погребения со всей полагающейся утварью, какой я прежде не видел ни в одном из чертежей усыпальниц, известных мне по прежним годам службы.

Мохов, ощущая, как по спине пробегает уже знакомый ему холодок узнавания, вспомнил в этот миг с почти болезненной ясностью собственные воспоминания о золотом саркофаге, обнаруженном экспедицией под руководством Рейнманна в той самой подземной камере под плато Гиза, — саркофаге, чьи размеры, как успел заметить тогда даже он сам, торопливо, вполглаза разглядывавший находку в свете переносных светодиодных ламп, значительно превышали стандартные пропорции царских гробов известных ему эпох, — и понял с той окончательной, лишающей всякой надежды на ошибку ясностью, что расширенная ниша, о которой упомянул распорядитель, предназначалась вовсе не для случайного каприза зодчих, а для того самого, потревоженного его собственными руками покоя, что теперь, по неисповедимой, пугающей логике этого немыслимого мира, только предстояло обрести своё истинное, первоначальное пристанище здесь, в самом сердце Великой пирамиды, — так, будто время в этом месте не текло в одном-единственном направлении, а свивалось петлёй, где причина и следствие менялись местами по прихоти существ, чья власть простиралась далеко за пределы понятных Нилу законов мироздания.

Эта догадка, при всей своей пугающей логичности, лишь укрепила в нём прежнюю, не оставлявшую его решимость — во что бы то ни стало добиться личной встречи с Хранителем Меры, вынудить его дать окончательные, недвусмысленные ответы на вопросы, копившиеся в нём со дня рокового обморока в погребальной камере. Он больше не помышлял о прямом нападении, доказавшем свою бесполезность самым унизительным и болезненным образом, — но продолжал внимательно, исподволь наблюдать за распорядком дня Хранителя и его немногочисленных приближённых, надеясь отыскать хоть какую-то закономерность, хоть какую-то возможность застать загадочное существо в обстоятельствах, более благоприятных для разговора, чем прежние.

Началось всё со смутного, ещё не до конца оформившегося ощущения, посетившего его однажды в середине дня, когда партия, к которой он был временно прикомандирован для срочной переброски материалов, проходила мимо восточной окраины рабочего посёлка, — ему показалось на мгновение, что знакомая фигура в некрашеном одеянии, с посохом в руке, промелькнула сразу в двух местах одновременно: сначала у ворот дворцового комплекса, сопровождая небольшую процессию жрецов, а спустя буквально несколько минут — у противоположного, южного края посёлка, отдающего короткие распоряжения группе надсмотрщиков. Он тогда списал это на усталость и игру света, на естественную ошибку измученного жарой сознания, склонного порой