Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

туда, где галерея сужалась, переходя в невысокий проход. — А выше, над ней, — камеры разгрузки, чтобы вес горы над камерой не раздавил её плиты. Смотри внимательно, вот это тебе тоже нужно будет проверять.

Мохов, следуя за ним, оказался в невысоком, тесном помещении, потолок которого составляли несколько исполинских, судя по всему гранитных, плит, — и лишь приглядевшись внимательнее, разглядел то, что заставило его замереть на месте с той же леденящей ясностью узнавания, что он испытывал прежде при виде электрохимического распила: в толще боковых стен, чуть выше уровня самих балок перекрытия, темнели ниши, тщательно заложенные пока временными, легко устранимыми перегородками из необожжённого кирпича, — а за одной из приоткрытых по случаю осмотра перегородок виднелся край массивной гранитной глыбы, заботливо укрытой в своём каменном гнезде, будто клинок, вложенный в специально подогнанные ножны и терпеливо дожидающийся часа, когда его извлекут из укрытия.

XV

— Заградительные камни, — ответил тот, понизив голос до почти шёпота, будто сама тема требовала особой осторожности в произнесении вслух. — Когда придёт время последнего погребения, их выпустят из ниш, и они опустятся вниз по проходу, навсегда запечатывая путь внутрь. Никто, ни один вор, не сможет потом сдвинуть их с места — слишком тяжелы, слишком плотно пригнаны к стенам прохода. Так распорядился Хранитель: тот, кто упокоится здесь, должен спать в мире до конца времён, не потревоженный никакой рукой, кроме той, что имеет на это право по замыслу самих богов.

Слова эти — "тот, кто упокоится здесь" — обрушились на Мохова с тяжестью, сравнимой разве что с тяжестью самих гранитных плит, темневших в нишах над его головой, потому что в это самое мгновение в памяти с пугающей отчётливостью прозвучали слова, сказанные Хранителем в ту страшную ночь, распростёртого на пыльной земле двора: путь домой лежит через саму пирамиду, через то, что будет погребено внутри неё, когда придёт срок, — и через понимание истинной природы того, кто первым потревожил этот покой в его собственном, немыслимо далёком веке.

Он стоял неподвижно, глядя на приоткрытую нишу с укрытой в ней гранитной глыбой, и в сознании его, будто фрагменты давно разбитого сосуда, медленно, неотвратимо складывались воедино детали, которые он прежде старательно избегал связывать между собой из чистого инстинкта самосохранения: золотой саркофаг под плато Гиза, вскрытый его собственными руками в ночь, которую он до сих пор не мог заново пережить без внутренней дрожи; предупреждение незнакомца в белом, прозвучавшее у ночного костра его археологического лагеря; и вот теперь — эта самая, ещё не достроенная камера, эти самые ниши, эти самые плиты, которым, если верить словам Хранителя, суждено было однажды навсегда запечатать вход к тому, чей покой он потревожил на раскопках 2026 года.

Оставался лишь один, самый пугающий вопрос, ответа на который Мохов, сколько ни бился над ним ночами, не мог найти самостоятельно: если тот, чей покой он потревожил в собственную эпоху, действительно должен был быть погребён именно здесь, в этой самой, ещё возводящейся у него на глазах пирамиде, — не означало ли это, что весь тот золотой саркофаг, все те артефакты, которые он и его коллеги извлекли из подземной камеры на плато в далёком будущем, на деле лишь дожидались там своего часа, будучи впервые заложенными сюда его же руками — или чьими-то другими руками, действовавшими сообразно тому же самому, неведомому ему замыслу, — именно сейчас, в это самое, четырёхтысячелетнее прошлое, которое он по чистой случайности, а быть может, и не случайности вовсе, оказался призван наблюдать изнутри?

Мысль эта, стоило ей однажды сформироваться в его сознании, отказывалась покидать его, свиваясь в тугую, мучительную петлю замкнутого времени, — петлю, в которой причина и следствие, начало и конец одного и того же события менялись местами так, что человеческий разум, привыкший мыслить линейно, отказывался принимать подобную конструкцию без острого, почти физического дискомфорта. Что, если он сам, вскрыв в 2026 году саркофаг, запечатанный здесь, в 2560 году до нашей эры, стал не случайным нарушителем чужого покоя, а необходимым, предусмотренным заранее звеном той самой цепи событий, что привела его — через века, через немыслимый разрыв самой ткани времени — назад, к истокам собственного открытия, чтобы он мог своими глазами увидеть, как создаётся та самая гробница, чьё содержимое он потревожил, ещё не родившись?

Ответа на этот вопрос у него не было — и, судя по всему, не было его пока ни у кого из тех немногих, к кому он мог бы обратиться за разъяснением: ни у Мерерукы, чьи знания ограничивались практической стороной строительства, ни у самого Хемиуна, для которого, судя по всему, тайна назначения будущей гробницы оставалась столь же недоступной, как и для простого работника с пандуса, ни тем более у кого-либо из тех немногих товарищей по несчастью, что делили с ним циновку в бараке. Оставался лишь один источник, способный, вероятно, пролить свет на эту загадку, — тот, встречи с которым Мохов страшился теперь сильнее, чем прежде, но к которому, вопреки этому страху, его неудержимо, будто магнитом, продолжало тянуть: сам Хранитель Меры, чьё истинное лицо, чьи истинные намерения оставались для него по-прежнему такой же непроницаемой загадкой, какой была для него в первые недели плена и сама эта чужая, невозможная эпоха.

Дни между тем шли своим чередом, наполненные новой, куда более интеллектуально насыщенной, но от того не менее изматывающей рутиной: расчёты объёмов, сверка нарядов, разметка очередных участков кладки, редкие, но всякий раз ошеломляющие своей новизной визиты вглубь строящегося тела пирамиды. Мохов постепенно осваивался в новой для себя роли, заслуживая — насколько вообще было возможно заслужить нечто подобное в его положении — сдержанное, но растущее доверие и Хемиуна, и Мерерукы, и даже угрюмого, немногословного Пенну, чьё первоначальное недоверие к чужеземному выскочке постепенно уступало место профессиональному, хотя и по-прежнему тщательно скрываемому уважению.

Он видел, как наносились на готовые к укладке блоки те самые короткие пометки красной охрой, что он замечал прежде на распиленных на дворе Меры камнях, — не декоративные росписи, каких он, признаться, наивно ожидал увидеть, наслушавшись в своё время популярных лекций о богато украшенных стенах позднейших гробниц, а короткие, деловитые знаки, обозначавшие принадлежность каждого блока к определённой рабочей партии, дату его обработки, иногда — короткое, ритуальное пожелание удачи или благоволения богов тому отряду, что доставил и уложил его на место. Он видел, как писцы Хемиуна, разложив на низком столике свежий папирус, наносили на него тростниковой кистью,