Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

этот раз не для наблюдения за самим процессом обработки камня, а для куда более прозаичной задачи: перетаскивания уже готовых блоков от рабочих площадок к воротам, откуда их забирала отдельная транспортная партия. Именно тогда, в короткий промежуток между сменами, когда основная часть работников двора удалилась в тень навесов на полуденный отдых, а надсмотрщик в льняном одеянии куда-то отлучился, Мохов заметил Хранителя Меры в одиночестве, вдалеке от прочих людей, у самой дальней стены двора, — тот стоял неподвижно, глядя на разложенные перед ним на низком столике какие-то предметы, назначение которых Мохов на таком расстоянии определить не мог.

V

Он не помнил впоследствии в точности, как принял окончательное решение действовать именно в эту минуту, — вероятно, накопившееся за недели напряжение просто прорвалось наружу в тот самый момент, когда представилась хоть какая-то, пусть и призрачная, возможность. Схватив с земли обломок известняка с острым, неровным краем, оставшийся от какой-то предыдущей тёски, — как оружие в привычном смысле слова, конечно было так себе, но он был достаточно тяжёлый и острый, чтобы нанести серьёзное увечье при точном, внезапном ударе, — стараясь двигаться как можно тише, начал приближаться к одинокой фигуре у дальней стены, обходя её по широкой дуге, чтобы напасть со спины.

Мысли в этот момент путались, подстёгиваемые лихорадочным, почти животным приливом решимости: он не собирался убивать — по крайней мере, так он убеждал себя впоследствии, пытаясь оправдать собственную опрометчивость, — но твёрдо намеревался обездвижить этого человека достаточно, чтобы вынудить его говорить, добиться хоть каких-то ответов на вопросы, копившиеся в нём со дня рокового обморока в погребальной камере.

Нил был уже в нескольких шагах, занеся камень для удара, когда Хранитель Меры, не оборачиваясь, не меняя даже позы, произнёс несколько слов на языке, которого Мохов прежде никогда не слышал, — не на древнеегипетском, звучавшем вокруг него последние дни, а на чём-то куда более древнем, гортанном и одновременно текучем, — и в то же мгновение сила, обрушившаяся на Мохова из ниоткуда, будто невидимая волна плотного, спрессованного воздуха, швырнула его на землю с такой лёгкостью, с какой взрослый человек отшвыривает надоедливого щенка.

Он рухнул спиной вперёд, ударившись затылком о утрамбованную землю двора, и не успел даже толком перевести дух, как ощутил на груди тяжесть — не человеческой ноги, не колена, придавившего его к земле, а того самого посоха, чей конец теперь упирался ему прямо в грудину с силой, достаточной, чтобы перехватить дыхание, но недостаточной, чтобы сломать кость, — сила, рассчитанная с той же точностью, с какой всё увиденное им на этом дворе прежде демонстрировало нечеловеческую выверенность каждого действия.

VI

— Ты второй раз пытаешься сделать глупость, которая могла бы стоить тебе жизни, — произнёс Хранитель Меры, глядя на него сверху вниз с тем же непроницаемым, лишённым и тени страха выражением, с каким разглядывал бы, вероятно, случайно залетевшее на двор насекомое. Голос его звучал ровно, без малейшей угрозы или ярости, — тон человека, констатирующего очевидный факт, а не разгневанного противника. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас, не сходя с этого места, и никто здесь не задал бы мне ни единого вопроса. Но я не вижу смысла в бесполезном убийстве смертного, чья жизнь и без того подвешена на волоске куда более тонком, чем ты можешь себе представить.

Мохов, придавленный к земле, задыхаясь и всё ещё сжимая в руке бесполезный теперь обломок камня, из последних сил произнёс единственное, что казалось ему сейчас важным:

— Кто ты такой?

На лице собеседника — впервые за всё время их короткого, но столь драматичного знакомства — промелькнуло нечто похожее на подобие лёгкой, едва заметной усмешки, тронувшей уголок губ, но не коснувшейся глаз, остававшихся всё такими же холодными и оценивающими.

А затем произошло то, от чего у Мохова, несмотря на всё пережитое им за минувшие дни, перехватило дыхание уже не от давления посоха, а от чистого, неразбавленного ужаса: контуры фигуры, нависавшей над ним, будто подёрнулись на мгновение прозрачной, дрожащей дымкой, — не резко, не рывком, а с той плавностью, с какой меняется отражение в поверхности воды, потревоженной лёгким ветром, — и когда дымка рассеялась, перед ним, всё так же придавливая его к земле посохом, стоял уже не безымянный Хранитель Меры в некрашеном одеянии, а тот самый человек, что вышел к нему из темноты пустыни в ночь накануне вскрытия саркофага, — тот, чьё предупреждение он тогда, охмелевший и самоуверенный, пропустил мимо ушей, посчитав нелепым суеверием.

— Ты не послушал меня тогда, — произнёс он теперь на чистом, понятном Мохову арабском, но с той же архаичной, декламационной интонацией, что и в ту далёкую, немыслимую теперь ночь. — Я предупреждал тебя не открывать гробницу. Ты открыл её и потревожил то, что должно было оставаться нетронутым ещё многие тысячелетия. Теперь тебе придётся ответить за собственную самонадеянность — так, как отвечают за неё все смертные, не пожелавшие внять голосу разума.

VII

Ярость, вспыхнувшая в Мохове в этот момент, — смесь застарелого, копившегося неделями отчаяния, тоски по Кире, по прежней жизни, по всему, что было у него отнято этим немыслимым, необъяснимым существом, — оказалась сильнее осторожности и здравого смысла. Он рванулся, пытаясь высвободиться из-под посоха, всё ещё сжимая в руке камень, — жест настолько же бесполезный, насколько и отчаянный, но продиктованный уже не расчётом, а чистым, первобытным желанием ударить хоть раз, хоть чем-то ответить на то унижение и бессилие, которые копились в нём с самого первого дня плена.

Собеседник не сдвинулся с места, не приложил ни малейшего дополнительного усилия, чтобы удержать его на земле, — вместо этого он лишь коротко, почти лениво щёлкнул пальцами свободной руки.

И в то же мгновение сквозь это лицо проступило другое лицо, при виде которого вся ярость Мохова разом схлынула, сменившись новой, куда более глубокой и разрушительной волной ужаса и боли.

Это была Кира. Её лицо, её глаза, её обеспокоенное, полное недоумения выражение — точно такое же, каким оно было, наверное, в последние мгновения перед тем, как он потерял сознание в погребальной камере, — смотрело на него теперь. Он различал каждую мельчайшую деталь её лица с той жестокой, невыносимой отчётливостью, с какой различают лишь то, что дорого сильнее собственной жизни: едва заметную морщинку, залегавшую у неё между бровей всякий раз, когда она бывала чем-то встревожена; выбившуюся из-под косынки прядь волос, упавшую ей на