Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

какая-либо мистика, и одновременно куда более продвинутой технически, чем любая из принятых академических версий: не магия, не левитация, а нечто вроде прикладной, тщательно скрываемой электрохимии, воплощённой в примитивных на первый взгляд, но на деле изощрённых устройствах, чьё истинное происхождение оставалось для него пока совершенной загадкой.

“Значит, вот как, — думал он, медленно, машинально проводя пальцем по гладкому, почти зеркальному срезу готового блока, который двое работников, кряхтя, снимали с козел и укладывали на деревянные полозья для дальнейшей транспортировки. — Вот почему блоки внутренних камер и облицовки подогнаны с точностью, недостижимой якобы примитивным бронзовыми инструментами. Не потому, что здесь работали инопланетные лазеры, как любят писать в жёлтой прессе, и не потому, что древние египтяне владели утраченным ныне тайным знанием сами по себе, — а потому, что кто-то, кого сами египтяне числят среди богов или их посланников, дал им в руки инструмент, принцип действия которого они, вероятно, и сами толком не понимают, лишь воспроизводя заученный, передаваемый ритуал его использования”.

VII

Ответ на вопрос, почему далеко не все блоки, из которых складывалась гигантская пирамида, обрабатывались подобным образом, Мохов получил ближе к вечеру того же дня, когда партию, отработавшую положенную смену на дворе, вывели обратно за ограду и присоединили к общей колонне, тащившей уже готовые, обработанные блоки к дороге, ведущей вниз, к пристани.

Пока они шли, он украдкой, стараясь не привлекать внимания конвоиров, разглядывал устройство самой транспортной цепочки — и постепенно в его сознании начала складываться картина, которая, при всей своей фантастичности, обладала той же внутренней, практической логикой, что и всё увиденное им прежде на этой стройке.

Блоки, прошедшие через двор Меры, — а таких, судя по общему объёму производства, было явное меньшинство от общего числа камней, укладываемых в тело пирамиды, — предназначались, насколько он мог судить по разговорам сопровождавших колонну писцов, исключительно для облицовки внешних граней сооружения, для перекрытий и стен внутренних камер, коридоров, а также для нескольких особо ответственных конструктивных элементов, вроде разгрузочных плит над погребальной камерой, — то есть именно для тех частей постройки, где точность подгонки действительно имела критическое, а не только эстетическое значение, где малейший просчёт в геометрии грозил обрушением сотен тонн вышележащей кладки. Подавляющее же большинство блоков, составлявших само тело пирамиды — тот колоссальный, невидимый снаружи массив, который в итоге и придавал сооружению его окончательную форму и объём, — обрабатывалось куда более простым, привычным ему по научной литературе способом: грубой теской бронзовыми тёслами и каменными молотками, без всякой электрохимической магии, потому что для внутренней, скрытой от глаз кладки идеальная геометрия попросту не требовалась — важна была лишь достаточная плотность прилегания соседних камней друг к другу, которую опытные каменотёсы обеспечивали навыком, а не сверхточной технологией.

“Логично, — подумал Мохов, впрягаясь вместе с остальными в канат очередных саней. — Зачем тратить редкий, наверняка требующий сложного, ограниченного ресурса метод там, где хватит и обычного труда сотен рабочих рук? Технология, доступная избранным, бережётся для того немногого, что действительно определяет судьбу всего сооружения, — а всё остальное, вся эта многотысячная людская масса, все эти сани, канаты, водой политые пандусы существуют именно затем, чтобы не привлекать лишнего внимания к тому редкому, тайному ядру процесса, которое происходит за глухой оградой, куда допускают далеко не каждого”.

От этой мысли ему стало не по себе куда сильнее, чем от одного только фантастичности увиденного технологического чуда: если распределение труда на этой стройке действительно строилось по такому принципу, значит, вся многотысячная армия каменотёсов, волочильщиков и носильщиков, весь этот кипящий, потный, изнурённый жарой человеческий муравейник, которым он не переставал

восхищаться с самого первого взгляда на посёлок, служил в конечном счёте лишь ширмой, необходимым, но второстепенным фоном для куда более узкого, тщательно охраняемого проекта, суть которого простые труженики вроде Мериры или Небетки, вероятно, не понимали и никогда не поймут.

VIII

В последующие дни Мохова больше не возвращали на двор Меры — его партию, как и прежде, перебрасывали с участка на участок сообразно текущим нуждам строительства: то на транспортировку блоков от пристани к подножию пандусов, то на замешивание раствора, то, однажды, на добрые двое суток, на совершенно неожиданную для него работу в каменоломнях Туры, куда партию Небетки отправили баркой через Нил вместе с несколькими другими файлами, чтобы восполнить нехватку рабочих рук после того, как часть тамошних мастеров свалилась с лихорадкой.

Именно эта переброска, при всей своей физической тяжести, дала Мохову первую возможность увидеть весь производственный цикл целиком, от самого его начала: он своими глазами наблюдал, как в открытых карьерах, вгрызаясь в известняковый массив бронзовыми клиньями и деревянными молотами, отделяли от материнской породы первичные, ещё грубые глыбы; как эти глыбы, погружённые на широкие плоскодонные барки, пересекали Нил, используя разлив реки, поднимавший уровень воды настолько, что тяжело гружёные суда могли подойти почти вплотную к самому подножию плато, минуя изнурительную сухопутную переброску на большое расстояние; и как уже на месте, на плато, часть этих глыб — та самая, избранная часть, — отправлялась за ограду двора Меры, а прочая, куда более многочисленная, поступала прямиком к обычным каменотёсным площадкам, где её ждала грубая, трудоёмкая, но зато не требовавшая никакой тайны механическая обработка руками сотен безымянных, ничего не подозревающих о существовании иной технологии людей.

Он пытался, улучив момент, расспросить об увиденном Мериру — но юноша либо действительно не располагал сведениями сверх общих, обрывочных слухов, либо, что казалось Мохову более вероятным, сознательно уклонялся от разговора, всякий раз меняя тему с той поспешностью, что выдаёт скорее суеверный страх, чем простое неведение. Куда откровеннее, хотя и не менее осторожно, оказался Кемау, к которому Мохов, теперь уже почти не сомневаясь в верности своего первого впечатления о нубийце как о человеке наблюдательном и по-своему надёжном, обратился однажды вечером, когда обе их партии вновь оказались рядом на одном участке.

— Ты говорил про странный свет над пирамидами, — начал он осторожно, понизив голос до полушёпота, пока остальные работники их барака были заняты собственным ужином и разговорами. — Я видел кое-что похожее на дворе, куда меня посылали на днях. Люди в синих одеждах, бронзовые сосуды, которые светятся и от которых идёт жар без огня. Ты что-нибудь знаешь про это?

Кемау долго молчал, прежде чем ответить, — так долго, что Мохов уже решил было, что вопрос остался без ответа, — но затем, оглядевшись по сторонам с той же осторожностью, что и сам Мохов минутой раньше, заговорил