Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

VI

Ужин, поданный незадолго до захода солнца, оказался куда обильнее, чем ожидал Мохов, наслушавшийся за свою жизнь достаточно расхожих представлений о голодных, изнурённых рабах на стройках фараонов: каждому досталось по паре плоских, ноздреватых лепёшек из ячменной муки, ещё тёплых, судя по всему, только что вынутых из печи, глиняная плошка густой чечевичной похлёбки, приправленной луком и каким-то резким, незнакомым Мохову пряным маслом, горсть сушёной, вяленной на солнце рыбы и — что удивило его больше всего — по глиняной кружке того самого мутноватого, кисловатого пива, запах которого он приметил ещё при въезде в посёлок и которое, судя по единодушному, деловитому отношению остальных пленников к этой части рациона, здесь считалось не роскошью, а таким же обязательным элементом дневного питания, как хлеб или вода, — и, к слову, куда более надёжным источником не зараженной паразитами жидкости, чем сама нильская вода, что Мохов, вспомнив кое-что из университетского курса истории медицины древнего мира, отметил про себя с невольным профессиональным одобрением, несмотря на всю чудовищность собственного положения.

Он ел жадно, обжигаясь горячей похлёбкой, и только сейчас, утоляя многочасовой голод, начал наконец в полной мере осознавать масштаб произошедшей с ним катастрофы. Не физический голод и не боль от полученного удара занимали теперь его мысли, а куда более глубокий, экзистенциальный ужас, медленно, но неотвратимо заполнявший всё пространство его сознания: если он действительно оказался — а к этому моменту он уже почти перестал сомневаться в этом невозможном, противоречащем всякой известной ему физике факте — в Египте эпохи правления фараона Хуфу, то есть примерно за две тысячи пятьсот с лишним лет до его собственной, привычной эры, если считать со всей возможной научной строгостью, к которой он привык, — то ни Киры, ни Рейнманна, ни экспедиции, ни самого понятия “Россия” в том виде, в каком он его знал, не существовало и не будет существовать ещё несколько тысячелетий. Он был отрезан от всего, что составляло его жизнь, столь же безнадёжно и окончательно, как если бы оказался на другой планете.

Мысль эта была настолько чудовищной по своим масштабам, что разум, привычный оперировать конкретными, поддающимися анализу проблемами, поначалу попросту отказывался её обрабатывать целиком, дробя на более мелкие, посильные для осмысления фрагменты: как здесь выжить, чем питаться, как избежать новых ударов хлыстом, как понять правила этого немыслимого, но при этом до странности логичного и организованного мира.

VII

Следующее утро началось задолго до восхода солнца — с резкого, лишённого всякой деликатности окрика надсмотрщика, обходившего барак с деревянной колотушкой, которой он с равнодушной методичностью постукивал по дверным косякам, поднимая на ноги ещё не до конца проснувшихся людей.

Мохова, как и остальных новоприбывших, вместе с Мерирой и его отцом определили в партию, занятую на транспортировке облицовочных блоков, — работу, которую, как вскоре объяснил ему сам Мерира, тоном человека, снисходительно посвящающего профана в тонкости ремесла, считали одной из самых тяжёлых физически, но при этом наиболее почётной среди прочих, потому что от аккуратности и слаженности действий волочильной партии напрямую зависело, не расколется ли драгоценный, месяцами добывавшийся и обрабатывавшийся в каменоломнях блок при подъёме по земляному пандусу.

Работа оказалась именно такой, какой её описал юноша, — изнурительной до предела человеческих возможностей, но при этом организованной с той степенью инженерной продуманности, которая заставила Мохова, несмотря на нестерпимо ноющие уже через час после начала смены мышцы спины и плеч, вновь и вновь испытывать приступы того же самого профессионального восхищения, что охватило его при виде города накануне. Массивные, обтёсанные до идеальной гладкости известняковые блоки, доставленные баркой от пристани, укладывались на широкие деревянные сани с полозьями, изогнутыми на манер лыж; перед движением дорогу перед полозьями поливали водой из кожаных бурдюков — приём, о необходимости которого Мохов, к собственному изумлению, знал из недавних научных публикаций, доказавших экспериментальным путём, что мокрый песок резко снижает коэффициент трения, но одно дело было читать об этом в реферируемом журнале, и совсем другое — тянуть вместе с полусотней таких же взмокших от пота людей канат, ощущая, как сани при поливе действительно начинают скользить заметно легче.

Работали сменами, по свистку распорядителя, отбивавшего ритм короткими, гортанными выкриками, подхватываемыми всей партией нестройным, но слаженным хоровым напевом — рабочей песней, ритм которой помогал синхронизировать усилие десятков людей в единый, направленный рывок. Через каждые несколько подходов партии давали короткий отдых в тени наспех сооружённых тростниковых навесов, где раздавали воду и, время от времени, кислое, освежающее питьё из разбавленного водой пива.

К середине дня, когда солнце достигло зенита и работа на открытых участках сделалась и вовсе невозможной, партию Мохова, вопреки его ожиданиям на скорый отдых, перебросили на другой, куда менее физически тяжёлый, но не менее изматывающий своей монотонностью участок — замешивание глиняного раствора для скрепления внутренних, невидимых снаружи кладок, где требовалось не столько грубая сила, сколько выносливость и способность часами месить босыми ногами густую, вязкую массу под палящим, никуда не девшимся даже в тени навеса зноем.

Именно на этом, втором за день участке работ он и познакомился с человеком, чья дальнейшая роль в его немыслимом, растянувшемся уже на который день приключении окажется куда более значительной, чем можно было предположить при первой встрече, — тем самым угрюмым, замкнутым нубийцем из повозки, который, как выяснилось, откликался на имя Кемау и, вопреки первому впечатлению отстранённой замкнутости, оказался человеком на удивление наблюдательным и по-своему разговорчивым, стоило только заслужить хотя бы толику его доверия.

VIII

Разговорить Кемау удалось не сразу — тот в течение первых нескольких часов совместной работы ограничивался односложными репликами, явно приглядываясь к новому, столь непохожему на прочих спутнику, — но к вечеру, когда обе партии, вымотанные до предела, наконец получили долгожданный отдых перед ужином, именно Кемау первым нарушил молчание, устроившись рядом с Моховым в тени барака.

— Ты не похож на пленника, — произнёс он вдруг, разглядывая Мохова тем же цепким, изучающим взглядом, каким сам Мохов привык разглядывать найденные в раскопе артефакты. — Ты держишься иначе. Смотришь иначе. Так смотрят писцы и жрецы, а не рабочий люд.

Мохов, застигнутый врасплох подобной проницательностью, счёл за лучшее не отпираться полностью, но и не раскрывать всей невероятной правды, справедливо рассудив, что откровенный рассказ о путешествии сквозь тысячелетия обеспечит ему в лучшем случае репутацию безумца, а в худшем — куда более серьёзные подозрения совершенно иного, зловещего толка.

— Я учился грамоте у себя на родине, — ответил он