Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

свиты по одной из внутренних дорожек, — то ли самого фараона, то ли кого-то из высшей знати, чьё достоинство, выраженное даже в самой манере движения, безошибочно выдавало принадлежность к самой вершине здешней общественной пирамиды.

И там же, у одних из боковых ворот комплекса, ведущих, судя по всему, не в парадную, а в служебную часть дворца, Мохов заметил знакомую фигуру в некрашеном одеянии, неспешно входившую внутрь в сопровождении двух людей в синих одеждах, — того самого Хранителя Меры с посохом, чьё появление на дворе за оградой несколько дней назад перевернуло всё его представление о технологиях этой эпохи.

Мысль, пришедшая к нему в этот момент, была настолько простой и настолько очевидной, что он удивился, почему не додумался до неё раньше, — быть может, потому, что всё это время был слишком поглощён простым физическим выживанием, чтобы позволить себе роскошь стратегического мышления.

Если человек в белом, предупреждавший его в ночь перед вскрытием саркофага там, в его собственном, немыслимо далёком теперь времени, и человек с посохом, распоряжающийся тайной технологией на дворе Меры здесь, в эпохе фараона Хуфу, были если не одним и тем же существом, то представителями одного и того же — судя по всему, отнюдь не ограниченного обычными рамками человеческой смертности — порядка вещей, значит, ключ к пониманию собственного положения, а вместе с ним, возможно, и путь обратно, домой, к Кире и своему веку, лежал не в случайных разговорах с товарищами по несчастью, а именно там, за той высокой стеной, в тени золочёных столбов, куда простому пленному работнику вроде него доступ был закрыт настолько же надёжно, насколько был закрыт доступ во двор Меры для всех, кроме избранных.

Он смотрел на удаляющуюся дворцовую стену до тех пор, пока конвоир не рявкнул, приказывая не отставать от колонны, — и всю оставшуюся дорогу до барака думал только об одном: о том, что если он хочет когда-либо вновь увидеть свою прежнюю жизнь, ему придётся рано или поздно рискнуть добраться до этого дворца, каких бы последствий ни сулила подобная попытка.

Глава 6. Всевидящий

I

В последующие дни, та единственная мысль, что засела в нём тогда, у поворота дороги, не отпускала его ни на минуту, вплетаясь в самую ткань его нынешнего, изнурительного существования, будто отравленная заноза, которую невозможно ни вытащить, ни забыть.

Ночами, лёжа на жёсткой циновке в духоте барака, прислушиваясь к дыханию десятков спящих вокруг него людей, он снова и снова прокручивал в памяти всё, что успел узнать за минувшие недели: рассказ Кемау о древних, задолго до фараонов возведённых постройках; мимолётное, но безошибочно узнанное лицо Хранителя Меры у дворцовых ворот; собственное, ещё не до конца осмысленное наблюдение за тем, как электрохимическое чудо на дворе за оградой опровергало едва ли не всё, чему его учили университетские профессора. Все эти разрозненные, на первый взгляд не связанные между собой факты понемногу складывались в его сознании в единую, хотя всё ещё смутную картину: если существо, предупреждавшее его в ту роковую ночь у костра, и Хранитель Меры действительно были если не одним и тем же лицом, то представителями одного и того же, стоящего вне обычных законов этого мира порядка, — значит, дворец, где, по всей видимости, обитал или, по крайней мере, бывал этот загадочный распорядитель тайных технологий, оставался единственным известным Мохову местом, где можно было надеяться получить ответы, способные объяснить не только природу увиденных им чудес, но, возможно, и путь домой.

Решение созрело в нём не сразу — несколько дней он вынашивал его молча, взвешивая все обстоятельства с той же дотошной методичностью, с какой прежде рассчитывал маршруты полевых экспедиций, зная, что цена одной непродуманной ошибки здесь измеряется не выговором от начальства, а собственной жизнью.

Присматривался к распорядку охраны рабочего посёлка на протяжении почти недели, стараясь делать это как можно незаметнее, — благо однообразная, монотонная работа, перебрасывавшая его партию с участка на участок, давала для этого достаточно возможностей. К исходу этой недели он успел выяснить несколько важных вещей: во-первых, охрана бараков в ночное время была куда более формальной, чем ему казалось поначалу, — немногочисленные стражники, обходившие периметр, делали это скорее по обязанности, привычно, без особого рвения, полагаясь на общее убеждение, что бежать пленникам из сердца пустыни, за десятки километров от ближайшего оазиса, попросту некуда; во-вторых, между рабочим посёлком и дворцовым комплексом не существовало сплошной стены или иного непрерывного заграждения — лишь отдельные, разбросанные по периметру сторожевые посты, расставленные скорее для контроля основных дорог, чем для перекрытия всей местности; и в-третьих, ночи здесь, особенно в безлунные периоды, оказывались настолько темны, что человек, знающий, куда идти, и готовый двигаться медленно, пригибаясь и избегая освещённых факелами участков, вполне мог рассчитывать пройти незамеченным значительное расстояние.

Ночь, которую он в итоге выбрал для своей попытки, выдалась именно такой — безлунной, с плотным, почти осязаемым мраком, разбавленным только далёкими, неправдоподобно яркими в отсутствие всякого искусственного освещения звёздами. Дождавшись, пока дыхание соседей по циновкам не выровняется в глубокий, ровный сон изнурённых дневным трудом людей, Мохов бесшумно поднялся, стараясь ступать по мягкой соломе подстилки так, чтобы ни одна половица — вернее, ни один комок утрамбованной земли — не скрипнул под его весом, и выскользнул наружу через щель в плетёной циновке, закрывавшей задний, редко используемый выход барака.

II

Путь до внешнего периметра посёлка занял у него больше времени, чем он рассчитывал, — не столько из-за расстояния, сколько из-за необходимости постоянно останавливаться, вслушиваясь в темноту, выжидая, пока пройдёт очередной ночной обход, и меняя направление всякий раз, когда впереди мелькал отсвет факела или доносился звук чужих шагов.

Он старался держаться в тени построек, избегая открытых пространств, и там, где это было возможно, продвигался вдоль канала, чьё журчание надёжно маскировало звук его собственных шагов, а невысокая насыпь вдоль берега давала хоть какое-то, пусть и иллюзорное, укрытие от случайных взглядов. Дважды ему пришлось замирать на долгие, показавшиеся бесконечными минуты, вжавшись в тень штабеля необожжённого кирпича, пока мимо, покачивая факелом, проходил ночной дозор, — и оба раза сердце колотилось у него в груди с такой силой, что казалось, будто этот стук слышен на весь спящий посёлок.

К тому моменту, когда впереди наконец обозначились контуры дворцовой стены — тёмная, чуть более плотная, чем окружающий мрак, масса, увенчанная редкими сторожевыми огнями, — Мохов успел преодолеть, по самым скромным прикидкам, не меньше двух третей всего пути,