Зодчие вечности - Алекс Крэйтон

изучил каждую складку местности в радиусе нескольких километров от лагеря — эти пористые, изъеденные ветром выступы песчаника, выстроившиеся неровной грядой, он видел впервые в жизни. И дело было даже не в незнакомости самого пейзажа — мало ли какой участок пустыни мог показаться ему новым после ночного беспамятства, — а в том, что здесь не было ничего. Ни следа человеческой деятельности. Ни обрывка полиэтилена, занесённого ветром из ближайшего каирского предместья, ни ржавой консервной банки, ни даже привычного гула далёкого шоссе, который в окрестностях Гизы был слышен почти отовсюду, стоило только прислушаться. Только ветер, только песок, только выжигающее лёгкие солнце, поднявшееся уже довольно высоко над горизонтом и обещавшее к полудню ту самую убийственную жару, которую он так хорошо изучил за последние недели.

“Меня похитили, — подумал он, цепляясь за эту мысль как за единственно разумное объяснение. — Кто-то из местных, недовольных находкой, накачал меня чем-то и вывез в пустыню”. Мысль была абсурдной — он тут же и сам это понял, — но она была куда менее абсурдной, чем любая альтернатива, которую подсказывало ему сейчас собственное, отказывающееся верить в очевидное сознание.

II

Он не знал, сколько времени провёл, взбираясь на ближайшую скальную гряду в тщетной попытке увидеть хоть какой-то ориентир — палатки лагеря, линию электропередач, дорожную пыль от проезжающей машины, — когда заметил на горизонте движение.

Сперва это было просто марево, дрожащее искажение воздуха над раскалённым песком, которое он в первую секунду принял за очередной обман зрения, каких в пустыне при такой жаре случается предостаточно. Но марево не рассеивалось, а, напротив, постепенно обретало форму: сначала как тёмное пятно, выползающее из-за гребня дальнего бархана, затем как растянутая, извивающаяся линия, а ещё через несколько минут — как то, чем это, вне всякого сомнения, и являлось: караван, движущийся в его сторону, следуя вдоль едва различимой на глаз тропы, вьющейся между дюнами.

Первым порывом Мохова была нелепая, почти детская радость — люди, наконец-то люди, кто-то, кто сможет объяснить, что произошло, дать воды, довезти до цивилизации. Он уже готов был вскинуть руки и закричать, но что-то — то ли профессиональная привычка сначала наблюдать, а уже потом действовать, то ли смутное, необъяснимое ощущение неправильности происходящего, — заставило его придержать порыв и просто смотреть, как приближается вереница.

И чем дольше он смотрел, тем яснее становилось: это не было похоже ни на один туристический караван, ни на бедуинскую семью, перегоняющую стадо между колодцами, ни вообще на что-либо, укладывающееся в его представление о современном Египте. Колонна больше всего напоминала не мирное шествие, а нечто среднее между военным маршем и торговым обозом: длинный, растянувшийся на добрую сотню метров хвост навьюченных ослов, поднимавших за собой плотное облако пыли, которое ветер сносил в сторону, окрашивая небо над караваном в тускло-жёлтый, почти медный оттенок. Ослы — а их, по самым скромным прикидкам, было никак не меньше сотни — шли гуськом, по двое-трое в ряд там, где тропа расширялась, и каждый был навьючен основательно: кожаными бурдюками, раздувшимися от воды и, судя по форме, ещё каким-то грузом — возможно маслом, крупами, специями, вином. Кроме этого плетёными корзинами, из которых торчали снопы тростника и какие-то тюки, обмотанные грубой холстиной, деревянными рамами-носилками, приторочными к бокам животных парами и нагруженными чем-то тяжёлым, судя по тому, как проседали под весом бока ослов.

Рядом с животными, подставив палящему солнцу тёмные от многолетнего загара и уже сейчас, с самого утра, блестящие от пота плечи и спины, шагали люди — и здесь Мохов, при всей своей растерянности, не мог не отметить профессиональным взглядом этнографа-любителя (сказывались годы, проведённые рядом с отцом), что среди погонщиков ослов преобладали фигуры, чей рост, телосложение и характерные, глубоко посаженные черты лица безошибочно выдавали в них уроженцев земель южнее первого нильского порога — то, что современная наука привыкла обобщённо называть Нубией. Держались они не как погонщики скота, а куда собраннее, настороженнее: у нескольких из них через плечо были перекинуты составные луки, у иных за поясами торчали короткие копья с бронзовыми, судя по тусклому блеску, наконечниками, а глаза непрестанно обшаривали гребни соседних барханов — тем особым, цепким взглядом человека, привыкшего в любой момент ожидать засаду.

Это было ровно то, что позже, задним числом уже осмысливая произошедшее, он определит для себя единственно верным словом: не караван в романтическом, книжном смысле этого слова — не вереница верблюдов с расшитыми попонами под звёздным небом, — а движущаяся военная колонна снабжения, идущая через враждебную, кишащую опасностями территорию с той же деловитой, лишённой всякой сентиментальности серьёзностью, с какой в его собственном веке идёт по разбитой дороге колонна грузовиков, сопровождаемая бронетехникой.

III

Заметили его почти одновременно двое: погонщик передней тройки ослов, чей взгляд случайно скользнул по скальной гряде, и один из нубийских лучников, чья реакция оказалась куда стремительнее.

Крик, раздавшийся над колонной, был коротким, гортанным, и хотя Мохов не разобрал ни единого слова, интонация не оставляла места для сомнений: тревога, приказ, команда “внимание, чужой”. В ту же секунду вся передняя часть каравана словно всколыхнулась единым организмом: ослы, повинуясь то ли резкому окрику погонщиков, то ли собственному звериному чутью, начали останавливаться и жаться друг к другу; несколько фигур с копьями метнулись вперёд, к хвосту колонны, занимая позицию между её основной массой и склоном, на котором стоял Мохов; а лучник, первым заметивший его, уже вскидывал оружие, натягивая тетиву с той пугающей, отточенной быстротой, какая приходит только после многих лет практики.

Мохов не сразу осознал, что происходит именно с ним — настолько нелепой, настолько неуместной по отношению к самому себе казалась мысль о том, что кто-то вообще может воспринимать его, безоружного, полураздетого человека на скале, как серьёзную угрозу. Но стрела, просвистевшая в опасной близости от его плеча и с сухим щелчком расколовшая камень позади него, разом отменила все сомнения.

— Стойте! — заорал он по-русски, прежде чем успел сообразить, что этот язык здесь заведомо бесполезен, и тут же, спохватившись, перешёл на английский: — Wait! Don’t shoot! I’m unarmed!

Второй лучник уже тоже натягивал тетиву. Мохов, чувствуя, как ледяная волна настоящего, животного ужаса прокатывается от затылка до пяток — куда более острого и настоящего, чем всё пережитое им за это утро, — вскинул обе руки над головой, широко расставив пальцы, в универсальном, как ему казалось, жесте капитуляции, и бросился, спотыкаясь на осыпающихся камнях, вниз по склону, навстречу колонне, потому что бежать было