Дети Памяти - Адриан Чайковски

стала так же подвержена психологической травме, как и настоящий человек, — даже более. Спросите об этом бедную истерзанную Эрму Ланте. И всё же, в то же время, это нечто, на что у Миранды нет ответа, изъян в непрерывности. Эта мысль ставит её на край бездны неопределённости. Ей нужно верить, что и то, чем она является, и то, где она находится, — оба реальны. А не то так вот он ад, и она не вне его.

Ей снится Приземление. Снится — в том смысле, что её симуляция бытия Мирандой сама по себе достаточно достоверна, чтобы сны могли возникать самопроизвольно, когда она притворяется, будто спит. Сны о Лифф, той свирепо-умной девочке, что тоже видела, что мир идёт не так; о голодающей беспризорнице в руинах своей цивилизации, последнем живом человеке на Имире. О девочке, которая, она знает, всего лишь симуляция, — но боль настоящая.

— Я навожу справки, — говорит Керн.

— Я тоже, только мне никто не отвечает.

— Возможно, нам придётся пойти на решительные меры, — постановляет Керн. — Мне не по нраву, когда меня не пускают на мой собственный корабль. — Керн — эта Керн — тоже долгое время была деятельна внутри Приземления. Там, где опытом Миранды было постоянное повторное включение и погребение внутри событий, опыт Керн был единой постоянной нитью сквозь мешанину временны́х линий. Эта Керн долго действовала под собственную ответственность и не жалует, когда её держат в коробке. Она уже ковыряет углы своего заточения. — Тут определённо что-то неладно, — говорит она. А затем, вскоре после: — Будь у меня способ вернуться на Имир, ты бы отправилась со мной?

Миранда таращится на её образ. Назад в Приземление, но на сей раз по-настоящему. Увидеть последние остатки, что время оставило от того мёртвого места. Катарсис; развязку. Без которой она не может жить в настоящем мгновении из-за сотен потерянных душ, что вопиют внутри неё. Всех тех людей, которыми она никогда не была и у каждого из которых тем не менее есть свой крючок в её воспоминаниях.

— Ответ — «да», — говорит она. — Но зачем это тебе?

— Потому что она меня ослепляет, — злобно говорит Керн, имея в виду себя, свою бо́льшую ипостась. — Я пытаюсь заглянуть туда, вниз, а там ничего. С меня довольно этого. — Невысказанный, но совершенно керновский подтекст: Да кем она себя возомнила? Керн попросту играет мускулами, следуя своему извечному желанию держать ситуацию под контролем. Миранда, чьё чувство собственной реальности вытекало из неё в этой изоляции, хватается за соломинку.

12.2 Лифф

И Лифф…

Где-то Лифф проживает всё это снова, рождённая на своё положенное место в последние дни колонии, — никакой новой учительницы, никаких расширившихся горизонтов. Никакого сбоя в неумолимом развёртывании истории имирской колонии, что заканчивается ею. Просто она, последнее живое человеческое существо после того, как ушли все прочие. Что роется в руинах и служит единственным средоточием чуждого внимания машины-симулятора. Без вторжения Миранды, во всех её мириадах граней, она даже не растянута вспять сквозь историю — сквозь ранние дни борьбы и золотой век изобилия. Она заперта в иссохшем огарке, каким является её собственный возраст. Снова и снова.

Лифф не делает ничего. Она проживает свою вспоминаемую жизнь, и спорно, чем является для неё симуляция — темницей или спасательной шлюпкой. Она существует лишь в непрекращающемся сне машины и в воспоминаниях, что хранит Миранда. Будто она ждёт — хотя это ожидание и есть вся её жизнь, от начала до одинокой развязки. И снова. И снова.

Но не совсем одна. Даже в зиме конца времён, там, снаружи, изголодавшийся призрак Волка кружит вокруг неё и ждёт возрождения в очередной весне.

12.3 Керн

Готи и Гетли — то есть Керновы Готи и Гетли, те копии, что были поглощены симуляцией вместе с копией Керн, которой является она сама, — теперь в своих птичьих телах. Важно расхаживают и встряхивают крыльями. Всеми доступными ей средствами она наблюдает за ними и пытается сообразить, каково это, должно быть, — быть ими. Понимают ли они, что с ними случилось? Они говорят, что понимают, но это не обязательно одно и то же. Она проявляется перед ними — образ себя в одежде, подобающей сгинувшему времени, что было её. Ровно так, как она являла себя на Имире — или на том фальшивом Имире, что заключён в машине внизу. — Вы меня знаете, — говорит она им. — Она тебя знает, — говорит один, Гетли. Его манера наводит на мысль, что знать её, с его точки зрения, дело десятое. — Разумеется, мы весьма благодарны за одолженные нам ваши особые компетенции, — говорит Керн. Это чуть иной регистр, нежели тот, каким она говорила бы с остальным экипажем. Скорее так, как она говорила бы со своими подчинёнными в терраформировочной программе. Как говорила бы с Рене Пеппер, вероятно. Её память не сохранила об этой женщине никаких воспоминаний. У птиц на это нет отклика, даже припомненной человеческой любезности, так что она говорит — У меня есть несколько вопросов. — Просите — и дано вам будет, — каркает Готи. Что и есть её проблема в двух словах. Это уместный отклик — и одновременно пустое эхо. — Вы понимаете, что находились внутри симулированной среды. Человеческой колонии на мире под нами. Они кивают, посмеиваются друг другу, а затем говорят — Да, да, — будто им не терпится перейти к более свежим пастбищам беседы. — Но понимаете ли на самом деле? — спрашивает Керн. — Вы теперь умы, воплощённые в тела в физическом мире. У Миранды было некоторое затруднение с приспособлением. Со сравнением симуляции и реального. — А ты? — спрашивает её Гетли. — Расскажи мне о своих чувствах. — Соучастнический кивок психоаналитика. — У меня нет чувств, — говорит Керн. — То есть, могли бы быть, если бы я захотела. Я баловалась этим. Хорошо не вышло. Но у вас это, должно быть, иначе. И вы очень многое сделали, чтобы вернуть нам Миранду. — Миг разрыва, потому что это не вполне «нам», учитывая то, как её бо́льшая ипостась её отгораживает. — Ваш подход к проблеме был небывалым. Я бы к нему не пришла. — Она думает об ИИ-алгоритмах решения задач из своих времён, что зачастую могли находить примечательно неочевидные, но действенные решения, будучи при этом тупы как пробка во всех прочих отношениях. А эти были умные птицы, ничего похожего. По сути, ей хотелось, чтобы они бросили ломать комедию. Ей хотелось, чтобы они пожали плечами, переглянулись, а затем признали, что они человекоподобные интеллекты, которые