Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

потеря – и всё же Ульм был уязвлён. Оставалось надеяться, что не пришла она из-за того, что выплакала в подушку свои прекрасные пустые глаза, а не из-за того, что уже успела переключиться на кого-то другого – может, не такого весёлого или красивого, как Унельм Гарт, зато не уезжающего за тридевять земель.

Унельм бросил взгляд на Сорту и Миссе. Хальсон чуточку побледнела, но в остальном ничем не выдавала волнения. Не глядя ни на кого, она присела на корточки, чтобы ещё раз крепко обнять и расцеловать ревущих девчонок. Седки переминался с ноги на ногу, явно жалея, что вообще пришёл. Прощания не были его сильной стороной. Ульм ни разу не видел его на похоронах – в таких случаях он всегда появлялся уже тогда, когда все принимались за еду и питьё.

Миссе содрогалась от плача, как и её мать. Казалось, никто не сможет разорвать их объятий.

– Господин Стром! – вдруг простонала мать Миссе, повисая на дочери. – Она ведь совсем дитя! Может, можно мне с ней поехать? Как-нибудь, а? Прошу вас, ведь у вас тоже есть мать…

Миссе побледнела и только повторяла:

– Мама, не надо. Мама, не надо…

Унельм отвернулся. За его спиной Эрик Стром что-то говорил матери Миссе – твёрдо и спокойно, как будто утихомиривая испуганное животное. Плач начал утихать.

А потом всё пошло очень быстро. Поезд гудел, и что-то громко кричала Ада, бегущая к поезду, и снова плакала мать Миссе, но теперь тихо, безнадёжно.

Дверцы из железа и дерева открылись, впуская их, и нутро поезда дохнуло теплом, теплом – почти инстинктивно Унельм подался вперёд, как сделал бы любой житель окраины, – а потом дверцы за ним захлопнулись с мягким звуком – как оленьи губы.

Поезд развернулся, создавая изгиб новых ледяных опор. На повороте Ульм в последний раз увидел родителей, сестрёнок Хальсон, крошечную мать Миссе, крыши Ильмора вдали – а потом поезд набрал скорость и помчался быстро, так быстро, что всё за маленьким блестящим окном слилось в одну чёрно-белую муть. Он смотрел в неё, не видя.

Что-то тёплое ткнулось ему в бок. Это была Миссе – она всё ещё плакала. В обычных обстоятельствах Ульм попытался бы утешить симпатичную девчонку одним из своих фокусов, но сейчас это бы вряд ли помогло. Он машинально погладил её по плечу и поискал взглядом Сорту. Та стояла у самых дверей, прислонившись лбом к мягкой обивке вагона. В окно она не смотрела.

А потом не стало и окна – створки плоти на нём схлопнулись; вскоре они должны были въехать в Стужу.

Миссе. Поезд

Восьмой месяц 723 г. от начала Стужи

Миссе Луми плакала – и сама не знала, почему именно плачет. Тому было слишком много причин. Разлука с мамой – никогда прежде они не разлучались дольше, чем на день – с Ильмором, который Миссе никогда не покидала, с её комнаткой, набитой ящиками бусин, перьев и разноцветных ниток… Со всем, из чего до вчерашнего дня состояла её жизнь.

В глубине души, что бы там ни говорила мама, Миссе всегда считала себя неудачницей – в школе её вечно ловили на списывании там, где другим сходило с рук, она постоянно попадалась на глаза ребятам, с которыми мечтала дружить, в самом дурацком виде. Даже нитка на вышивке Миссе часто рвалась в самый неподходящий момент, а у мамы такого почти никогда не случалось.

И вот – апогей неудач. Окончательное подтверждение всех опасений. Ступая под Арки, Миссе боялась только одного: больно ушибиться при падении после того, как закружится голова и кровь пойдёт носом. И вот: мало того, что Арки выявили в ней способности препаратора – как сказал бы учитель Туре, статистически невероятное событие – они оказались ещё и неприлично, ужасающе, жутко сильными.

Миссе прекрасно знала, что те, кто способен пройти все четыре Арки без труда, встречаются не так часто, а значит нечего и рассчитывать на то, что ей позволят стать механикером или кропарём. Первое она представляла себе смутно, второе точно было кроваво и страшно, но она бы и на это согласилась, лишь бы не ходить в Стужу.

Впервые в жизни Миссе чувствовала такую сильную зависть – к Ульму, которого посредственное усвоение защитило от самого ужасного, и нечего было хмуриться и мрачнеть. На его месте она бы радовалась, да, радовалась.

А её ничто не спасёт от участи ястреба или охотницы – непонятно даже, что хуже, слишком мало она знала про то, как на самом деле проходит служба что тех, что других. В ней нет самообладания Сорты, которая явно не рисовалась, успокаивая сестрёнок, не проронив и слезинки. Она не сумеет быть такой смелой, твёрдой, решительной – даже безбашенной, а всеми этими качествами явно должен в полной мере обладать препаратор, обречённый охотиться в Стуже.

Миссе вспомнила, как мама сказала ей после того, как смочила её затылок кровью – собственной, потому что у неё не было отца – чтобы она была хорошей девочкой, слушалась старших и старалась учиться хорошо. Но всё это не поможет – обе они хорошо понимали, что не поможет, и всё равно Миссе постаралась улыбнуться и пообещала маме, что в Химмельборге будет стараться изо всех сил.

И она собиралась сдержать обещание – но только когда они приедут в Химмельборг. Здесь, в поезде, мчащемся через Стужу, минуя снитиров, наверно, изумлённо глядевших им вслед, и сияющие огнями кьертанские поселения, Миссе Луми была уже не в Ильморе, но ещё и не в столице. Как будто немного нигде – а значит, пока не обязана держать обещание…

– В том, чтобы плакать, нет ничего стыдного, – вдруг сказал ястреб, до сих пор шедший рядом с ней сквозь вагоны молча. – Но лучше не плачь при других, когда окажешься в столице. И не бойся так, ладно? Мы сделаем всё, чтобы тебе помочь. Ты – одна из нас.

Кажется, не одну её это не слишком подбодрило – Унельм хмурился и всё время смотрел в пол, нервно постукивая себя по колену.

Зато Сорта успела не только снять шапку и шубу, но и привести в порядок волосы. Косы у неё лежали, обвившись вокруг головы, волосок к волоску, и вид был совершенно непроницаемый. В нём не было ни страха, ни вызова, ни попытки угодить. Миссе хотела бы уметь смотреть так же, но слёзы бежали и бежали по щекам, да к тому же она начала ещё и самым жалким образом шмыгать носом. Ей было стыдно, потому что после слов ястреба ей хотелось показать ему, что она может держать себя в руках, но ничего не