Государственный Алхимик - Анна Кондакова

Она отправилась следом за мной и уже вошла на территорию двора, как вдруг со стороны дороги прозвучал бодрый выкрик:

— Матушка! Я здесь!

Женщина обернулась.

Не знаю, какой была бы её реакция, если бы не свидетели вокруг, но сейчас она замерла на несколько секунд и едва заметно вскинула брови.

Выдержки ей было не занимать.

А ведь она увидела, как к воротам усадьбы подъезжает её сын, верхом на рысаре, да ещё и без левой ноги. Красавчик!

Я внутренне напрягся, ожидая чего угодно, но женщина направилась навстречу сыну, заговорив почти спокойно:

— Лаврентий, будь добр, расскажи, что с тобой случилось?

— Это долгая история, дорогая матушка, но я знал, на что иду, и это было моё решение, — ответил Эл. — Повидай сначала сестру. Всё остальное потом.

Этот засранец специально явился на рысаре.

Видимо, хотел, чтобы его мать хватил удар, или чтобы она наконец увидела, что он вполне самостоятельная личность.

Ага, не на ту напал.

— Лаврентий, — строго, но спокойно сказал она, — ты ставишь меня в неловкое положение. Потрудись всё объяснить, чтобы мне не отнимать время у господина Ломоносова и его сестры.

Княгиня велела охране помочь Элу слезть с рысаря, а сама развернулась и снова отправилась за мной во флигель вместе с телохранителем.

На самом деле она знала только то, что ей написал Эл. А написал он немного: что он ранен, что сестра находится вместе с ним и что он потом всё объяснит, причем только при личной встрече. Ничего больше.

Княгиня даже не знала про состояние Ольги, а метки, как у Эла, на девушке не было. Видимо, госпожа Лаврова считала дочь более самостоятельной личностью, чем безалаберного сына.

Больше княгиня не стала задерживаться, но когда вошла в спальню, из которой мы сделали госпиталь и где сейчас лежала Ольга, то выдержка Дорофеи Лавровой всё же дала сбой.

— О-оля!.. — выдохнула женщина и поспешила к кровати дочери, никого больше не замечая: ни няню с зельем в руке, ни Ван Бо на стуле, ни Марьяну на соседней кровати.

Княгиня увидела лишь дочь и определила проблему с одного взгляда.

Она присела на край кровати, торопливо стянула перчатку с руки и положила ладонь на лоб Ольги.

Сидела она недолго.

Ей хватило около минуты, чтобы что-то понять и принять решение. Наконец княгиня поднялась и, опять никого вокруг не замечая, посмотрела только на меня.

— Сколько людей вложили в неё свои души?

— Шестеро, — ответил я. — Все они здесь.

— Тут два выхода, и решение надо принимать быстро, — сказала княгиня стальным голосом. — Первый вариант — самый простой. Убить всех шестерых. Тогда их души умрут в артефакте, то есть в моей дочери, и она освободится.

По её взгляду было видно, что она способна и на такое.

— А второй выход какой? — сразу спросил я, хотя уже понимал, что ничего хорошего не услышу.

Княгиня посмотрела на Ольгу и ответила:

— Лишить мою дочь магии на процедуре Избавления. Тогда все души вернутся обратно владельцам.

При упоминании процедуры Избавления холодок пробежал у меня по спине. Я сразу вспомнил, как сам чуть не лишился магии и тогда был этому только рад.

— А других методов нет, госпожа Лаврова?

— Нет, — твёрдо сказала она. — Нужно что-то срочно решать. Из живых людей не делают артефакты, потому что долго им не жить. У моей дочери есть не больше недели.

Я посмотрел ей в глаза.

— Вы же понимаете, что выбор очевиден?

Она опять глянула на Ольгу.

— Девочка моя, прости меня.

Затем повернулась ко мне и уже совсем другим голосом, грозным и звенящим, спросила самое главное:

— А теперь скажите мне, господин Ломоносов, кто с ней это сделал?

Глава 38

Я ждал от княгини этого вопроса.

Ждал намного больше всех остальных вопросов.

Мне нужно было, чтобы она сама спросила меня об этом. Она должна была неистово захотеть узнать имя того ублюдка, который сотворил это с её дочерью.

И она захотела.

Причем, настолько захотела, что при её железной выдержке, сжала кулаки и подошла ко мне практически вплотную — так близко, что я отчетливо увидел, как в её глазах от гнева увеличиваются зрачки.

— Вы знаете, кто это? Знаете? — цедя слова, спросила княгиня.

— Знаю, — ответил я, не отводя взгляда.

Мой ответ её очень даже удовлетворил. Напряжение в комнате сразу сбавило градус.

А потом госпожа Лаврова… улыбнулась.

Но лучше бы она злилась, угрожала или психовала, потому что её улыбка была такой жуткой, до мороза по коже. Не хотел бы я быть её врагом.

— Что ж, господин Ломоносов, — сказала она почти спокойно и даже любезно, — вы не против прогуляться наедине?

Я тоже улыбнулся. Наверняка, не так зловеще, как она, но тоже многообещающе.

— С большим удовольствием.

Мы проговорили около часа.

Прогуливаться было негде, особенно после того, что здесь произошло, так что я не придумал ничего лучше, как повести княгиню по единственной дороге, которая вела в сторону полей.

За нами, чуть отстав, последовала охрана вместе с телохранителем, а также пара секретарей. Плюс две тяжёлых летательных машины с полным комплектом вооружений. Они прожекторами освещали нам путь.

И несмотря на всю эту помпезность и кучу народа вокруг, наш разговор происходил наедине.

Княгиня шла на высоких каблуках, а местность не способствовала таким прогулкам, поэтому женщина придерживала меня за локоть и не обращала внимания на неудобства.

Она внимательно слушала каждое моё слово.

Не перебивала. Но порой от напряжения её пальцы сжимали мой локоть намного сильнее, чем это позволительно.

Княгиня понимала, что просто так подобные события не происходят, и что если Борис Ломоносов решился на такое, то была причина. Очень веская причина.

Отрицать это и уж тем более врать настолько влиятельному союзнику было чревато. Когда Ольга придёт в себя, то расскажет матери всё, что знает о Кладези, а знает она немало.

Во-первых, о том, что это именно формула и что я её уже прочитал. Во-вторых, о том, что я создал золотую пыль, а значит умею применять эту формулу.

Пока я воздержался от рассказа про Философский Камень и о том, что я его уже нашёл, однако княгиня спросила у меня прямо и требовательно:

— Борис что-то искал здесь?

— Искал,