Начало пути - Игорь Алмазов

* * *

Дроздова привели в пятом часу — другой матрос вёл его под руку.

— Вашбродь, вон, гляньте. Он у меня в смене был, а после сел и сидит.

Я глянул.

Дроздов был белый и мокрый, и трясло его вовсе не от холода.

— Семён. Что с тобой?

Он поднял на меня глаза.

— Вашбродь, — сказал он тихо. — А ведь она правду сказала.

Ну вот.

Я взял его за плечи и повернул к себе.

— Кто сказал?

— Она. Устинья, — он говорил быстро, и губы у него не слушались. — Она мне тогда сказала, что судну домой не воротиться. И потом ещё, помните, я вам говорил. Может, оно и не про корабль было. Может, я один.

— Семён.

— Я нынче на вантах был, — не слушал он. — И меня чуть не снесло. Вот прямо чуть. Я за что-то ухватился, а за что — не помню. И я тогда понял, вашбродь. Оно меня ищет.

Медицина тут была ни при чём.

Человек, который решил, что его ищет судьба, перестаёт беречься, и я это видел не раз. Он не хватается вовремя, не глядит под ноги и не отскакивает. Не оттого, что хочет умереть, а оттого, что внутри у него всё уже решено и он ждёт.

И такой человек в шторм гибнет непременно.

— Слушай меня, — сказал я. — Гляди в глаза и слушай.

Он поглядел.

— Тебя нынче чуть не снесло. Верно?

— Было такое.

— А знаешь, скольких нынче чуть не снесло? — Я тряхнул его. — Меня самого об леер приложило так, что я дышать не мог. У Антона шишка с кулак. Двоих протащило по палубе. Тут, Семён, всякого сегодня чуть не снесло. Оттого и шторм.

Он моргнул.

— Это не тебя ищет, — сказал я. — Это всех кидает.

— Дык она…

— А теперь про неё, — я не отпускал его. — Ты крещёный?

— Крещёный.

— Так на кого ты нынче полагаешься? На Господа или на бабу, что за пятак воск топит? Ты помнишь, что я тебе в июле объяснял? Как она это делает?

Дроздов помолчал.

— Что она так говорит, чтоб на всякое годилось.

— Верно. Дойдём мы домой — скажет, что отвела. Не дойдём — скажет, что предупреждала. Ей проигрыша нет.

— Помню, — прошептал он.

— И вот тебе последнее, — я поглядел ему в лицо. — Ежели ты сейчас пойдёшь на палубу и станешь думать про неё, ты за что-нибудь не ухватишься. И тогда она окажется права, только не потому, что нагадала, а потому, что ты сам себя не сберёг.

Он молчал.

— Понял ты меня?

— Понял, — сказал Дроздов.

Я налил ему той самой солёной воды, велел выпить всю кружку и посидеть под шканцами четверть часа.

— И вот что. Как отдышишься, пойдёшь на помпы.

— На помпы?

— На помпы. Там людей не хватает, и там качают все подряд. И работай, покуда я тебя не отпущу.

Он посидел, выпил и пошёл.

А я тут же выкинул это из головы, потому что снизу опять звали.

Я не поглядел, куда он пошёл, и не сказал ни слова квартирмейстеру. Просто отпустил человека и занялся следующим.

* * *

Течь заделали к шести утра.

Федотов вылез из трюма чёрный от смолы, с трясущимися руками, и сел прямо на мокрую палубу, и я дал ему воды.

— Держит, — сказал он. — Покуда держит.

Помпы качали ещё два часа и выбрали воду до нормы.

А к семи стало светлеть, и я, поднявшись наверх, увидел, что ветер упал.

Именно упал, а не кончился. Волна ещё шла высокая, и шлюп ещё кидало, но это уже была та качка, которую можно вынести стоя.

Шторм уходил.

На мокрой палубе, держась за леер, я глядел, как светлеет. Корабль был разбит и цел.

Одну шлюпку смяло, часть фальшборта унесло, снасти висели как попало, и чинить нам это неделю. Люди спали там, где сидели, прямо на палубе, привалившись к чему придётся.

Головнин всё ещё стоял на юте.

Он простоял двенадцать часов.

* * *

К восьми я обошёл весь корабль сверху донизу и сосчитал. Двадцать два человека.

Рассечения, ушибы, сорванные ногти, одна вправленная кисть, одно колено, которое будет болеть месяц, и три головы. Антон спал внизу, и я глядел его каждые полчаса всю ночь, и ничего у него не началось, и наутро он был здоров, зол и рвался наверх.

Ни одного перелома. Ни одного тяжёлого пациента.

И никого не потеряли.

Я записал это во вторую тетрадь и, признаться, посидел над этой строчкой дольше, чем следовало бы.

Двадцать два человека битых, и ни одного потерянного. Ноль, чёрт возьми.

Наверху закричали, и я вылез посмотреть.

По правому борту, далеко, в утренней дымке лежала полоса земли.

— Англия, — сказал кто-то рядом.

Я смотрел на неё, и мне было очень хорошо. Через день, может, два, мы войдём в Портсмут, где я сделаю одно дело, которое давно загадал. И, ежели терпения не хватит, осмотрю плечо Врангеля на день раньше срока.

По книгам мы должны были стать в Портсмуте уже десятого. Но опоздание в два дня так и продолжало быть.

Ко мне подошёл Скородумов.

— Андрей Ильич, я больных переписывал по вашему листу.

— И что?

— Дроздова нету.

Я обернулся.

— Как нету?

— А так. На помпах его не было, я спрашивал. Квартирмейстер сказывает, что тот к нему и не подходил вовсе. — Фельдшер помолчал. — И на палубе его давно никто не видел.

Глава 27

Дроздов исчез.

— Кто его видел последним? — спросил я.

Скородумов пожал плечами. Я пошёл к квартирмейстеру.

Квартирмейстер у помп стоял чёрный от смолы и слегка покачивался от усталости.

— Дроздов? Не было, вашбродь. Я бы приметил, у меня всякий на счету.

Пошёл спрашивать дальше. Прошка нашёлся в лазарете, при бадье и тряпке.

— Дык видал я его, вашбродь, — сказал он. — Ночью. Он к люку шёл, к трюмному. Я подумал, послали его.

— В котором часу?

— Дык кто ж его знает. Темно было.

Я взял фонарь. Трюм после шторма стоял мокрый и вонючий: сырое дерево, застоявшаяся вода на дне. Помпы её выбрали, но настил был скользкий, и по всему настилу лежала тонкая слизь.

— Дроздов! — позвал я.

Ответа не было.

Я пошёл вдоль правого борта, поднося фонарь то к пазам, то под ноги. Обошёл до кормового схода и повернул обратно другим проходом, между грузом и бортом.

Тут я и увидел.

Бочка стояла косо. Её сдвинуло на волне, и она