Начало пути - Игорь Алмазов

Потом взялись за палубу.

Крепили шлюпки, и крепили втрое против обыкновенного. Задраивали люки и били в них клинья. Пушки, и без того стоявшие на найтовах, обтягивали заново, потому что сорвавшаяся с места пушка в шторм убивает вернее самой волны.

Натянули штормовые леера от носа до кормы, чтобы нам было за что держаться.

Я стоял у грот-мачты, смотрел на происходящее, и вдруг мне вспомнилось что-то из совершенно иной, давно минувшей жизни.

Так больница готовится к тому, что через час привезут много людей.

Тот же самый порядок и та же тишина между командами. И та же особенная деловитость людей, которые знают, что сейчас будет плохо, и оттого делают всё заранее.

Только тут готовились не помогать. Тут готовились выстоять, и это была совсем другая работа.

— Андрей Ильич! — штаб-лекарь Новицкий стоял у трапа и махал мне рукой. — Идёмте, надо уговориться.

Уговаривались мы втроём в лазарете, и заняло это четверть часа.

— Значит, так, — сказал Новицкий. — Я внизу, при лазарете. Вы, Владимир Гаврилович, при мне. Вершинин наверху.

— Отчего Вершинин? — спросил Скородумов.

— Оттого, что он расписание писал, вот пусть по нему и стоит.

Три дня назад мы сидели вот в этом самом лазарете, и я объяснял, зачем нам расписание по тревоге и малый перевязочный запас наверху. Скородумов называл это блажью. Новицкий слушал и соглашался, я думаю, больше из уважения к моей настойчивости.

Приказ по шлюпу вышел седьмого числа.

А нынче девятое.

— Прохор.

— Я! — отозвался Прошка.

— Твоё место в лазарете. Никуда не выходишь, при больных сидишь и держишь всё. Ежели что полетит, ловишь.

— Понял, вашбродь.

— Ермаков?

Юнга шагнул вперёд.

— Ты при мне наверху. Будешь свет держать и подавать.

Дальше пошло хозяйство, и его оказалось много.

Аптечный шкаф мы заклинили. Склянки перевязали ветошью. Бочонок с известью притянули третьим концом.

Фёдорова мы привязали к койке двумя ремнями поперёк, и он терпел, хотя ему это было унизительно. С Чекрыгиным вышло проще, он и сам понимал.

А наверх мы вынесли то, ради чего всё и затевалось.

Малый запас лежал в рундуке под шканцами, в холщовой суме, и я проверил его при Ермакове вслух, как проверяют перед операцией.

Корпия. Полотно, нарезанное полосами. Три жгута и ланцет. Игла с вощёной нитью. Залитая воском склянка с раствором извести. Ножницы.

— Запомнил, где лежит?

— Запомнил.

— Ежели меня рядом не будет, а тебе скажут нести, ты знаешь, что нести.

* * *

Ударило в седьмом часу.

Под шканцами, держась за леер, я в один момент понял, что до сих пор моря не видел вовсе.

То, что случилось в августе во время пробного выхода, и то, как нас бросало в Каттегате, по сравнению с этим было сущей детской забавой.

Сперва пропал свет. Не стемнело, а именно пропал, как гаснет свеча, и сделались сумерки посреди дня. Потом пришёл ветер, и дул он не порывами, а сплошной стеной, и в нём нельзя было стоять прямо.

А потом пошла вода.

Она била через борт целыми полосами и шла по палубе так, что сбивала с ног. Я в первый раз получил такой полосой в грудь, и меня отбросило на леер, и я повис на нём, хватая воздух.

Дышать было трудно. Ветер выбивал воздух изо рта.

И громче всего оказался звук.

Я думал, что шторм ревёт. Но он не ревёт. Он воет высоко и тонко в снастях, стонет низко где-то в корпусе, и всё это на фоне непрерывного грохота воды, и от этого звука нельзя укрыться нигде, потому что он идёт по дереву, по ногам, по костям.

Простоял я так минут десять и понял скверную вещь: тут я совершенно бесполезен.

Все вокруг делали дело. Марсовые работали наверху, где я не удержался бы и трёх секунд. Люди на палубе тянули, крепили и бегали, и всякий знал куда. Рулевые стояли у штурвала вчетвером.

А я держался за верёвку и старался не улететь.

За два месяца я привык, что на этом корабле от меня есть польза. Я вправлял и резал, считал и спорил, и всякий раз добивался своего. И вдруг оказалось, что бывают часы, когда всё моё знание не стоит ровно ничего, потому что нужны руки, ноги и умение стоять на мокром дереве.

Оставалось ждать своей работы.

Ждать пришлось недолго.

Первого принесли через полчаса.

Матрос из плотницкой артели шёл по палубе, и его приложило о комингс. Бровь рассечена, кровь заливала лицо. Он ничего не видел и оттого решил, что умирает.

— Ермаков! — крикнул я подвернувшемуся юнге. — Свет!

Работали мы прямо там, под шканцами, притиснувшись к переборке.

Рассечение оказалось пустяковым — длиной с палец. Я зажал его, промыл и стянул края. Шить при такой качке я бы ни за что не стал: иглой там всё равно не попадёшь куда нужно, а вот проткнуть человеку веко — запросто.

— Голову ушиб?

— Дык об комингс, вашбродь.

— Тошнит?

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет.

— Ступай работать. И повязку не сдирай.

Дальше пошло одно за другим, и шло не переставая.

Сорванный ноготь. Придавленные пальцы. Вывернутая кисть, которую я вправил там же — на месте. Ушибленное колено. Ещё одна голова, разбитая о трап. Ссадина через всю спину у человека, которого протащило по палубе водой.

В шторм калечились не так, как я себе представлял.

Я ждал переломов и падений с высоты. А оказалось, что главная беда есть множество мелкого. Люди на мокрой ходящей палубе бьются обо всё подряд, и всякий раз это ерунда, а к концу суток из этой ерунды набирается два десятка человек.

Вот зачем нужен был рундук под шканцами. Я ни разу не спустился вниз.

А ежели бы я всякий раз бегал в лазарет по трапу, я бы половину этого времени провёл на трапе.

Ермаков работал молча и хорошо. Рубаха на нём вымокла и облепила спину, и я один на корабле знал, что там под ней. Он этого не замечал, потому что держал фонарь. И это было хорошо, потому что человек, которому дали дело, о себе не помнит.

Он держал фонарь так, чтобы свет падал куда надо, и держал его при качке ровно, упираясь спиной. Подавал раньше, чем я успевал сказать. Раз или два он придержал человека, когда шлюп кидало.

— Илья.

— Чего?

— Ты откуда знаешь, куда светить?

— Дык я гляжу, куда вы смотрите, — сказал он.

И в