Начало пути - Игорь Алмазов

class="p1">— Двое, — сказал он. — Один сорвался, а второй… — Он остановился. — Второй кровью изошёл, — договорил он тише. — Покуда лекаря звали.

В лазарете стало тихо.

— Вот и я про то, — сказал я.

Новицкий поднялся.

— Пишите, Вершинин. Я подам старшему офицеру.

* * *

К вечеру шестого я нашёл у Пленкова только розовость и шелушение, а к седьмому не осталось ничего. Больше меня про оспу никто не спрашивал.

Северное море встретило нас дождём.

Дождь этот начался ещё на копенгагенском рейде и шёл, не переставая, шестые сутки, мелкий и косой. Всё промокло.

Палубы, снасти, одежда — всё было мокрым. Люди сходили с вахты, спускались вниз и ложились в койки прямо в сыром: просушиться было негде.

А хуже всего было на жилой палубе.

Я спустился туда вечером восьмого и остановился.

С бимсов капало.

Не текло, а именно капало, ровно и мелко. Тёплый воздух от ста тридцати дышащих людей подымался вверх, упирался в холодное дерево и оседал на нём водой, и я дышал вместе со всеми.

Настил был сырой. Одежда была сырая. Койки были сырые.

В этой сырости я понял, что вот оно и что это куда опаснее, чем кажется.

Сырость сама по себе никого не убивает. От неё человек не заболевает и не помирает.

А вот сырость ворота для болезни отпирает — это я знал ещё по прежней жизни. Человек, который третью ночь спит в мокром, слабеет: у него стынут ноги, он мёрзнет, не высыпается. И тогда всякая зараза, что прежде прошла бы мимо, берёт его легко.

Половина простудных горячек в дальнем плавании идёт оттуда, и половина того, что здесь называют ломотой, тоже.

Я поднялся наверх, чтобы идти к Новицкому и говорить про проветривание, и не дошёл.

Потому что навстречу мне уже несли жаровни.

Их тащили двое, и это были обыкновенные железные жаровни на ножках, каких я на шлюпе прежде не видел вовсе.

— Куда это?

— Вниз, вашбродь. Велено.

— Кем велено?

— Дык Василием Михайловичем.

Я пошёл следом.

Жаровни расставили на жилой палубе и в трюме, засыпали древесным углём и разожгли. Через час воздух внизу переменился, и с бимсов перестало капать, я это сам проверил.

Уголь при горении даёт сухое тепло, и тут всё просто. Оно подымается и прогревает дерево, и вода на нём больше не оседает, а уходит с воздухом наружу.

Я смотрел на это, и настроение у меня было сложное.

Опять он меня опередил.

Я месяц вожусь с водой и с крысами, с известью и с кружками, а он молча велел жечь уголь и высушил жилую палубу.

И тут я подумал вот о чём.

Головнин делает это, потому что знает, что так помогает. Он видел на «Диане», как люди хворают в сырости, и видел, как в сухости не хворают. Это опыт, и опыт замечательный.

А я знаю, отчего это помогает. И оттого я могу увидеть то, чего он не увидит.

Я походил между жаровнями, потрогал воздух и нашёл.

— Прохор!

— Я!

— Люки на этой палубе кто закрывает?

— Дык на ночь задраивают. Дождь же.

Вот оно что!

Я развернулся и пошёл искать штаб-лекаря Новицкого, и на этот раз дошёл.

— Ваше благородие, беда.

— Какая опять? — вздохнул он.

— Жаровни, — я сел напротив. — Дело доброе, и палуба высохла. Только их нельзя жечь при задраенных люках.

— Отчего?

Пришлось объяснять теми словами, какие тут знают.

— Оттого, что горящий уголь съедает добрый воздух и выпускает взамен дурной. Покуда есть приток, дурной уходит и ничего не делается. А ежели палубу задраить, он копится.

— И что тогда?

— А тогда люди уснут и не проснутся, — сказал я. — Голова заболит, потом в сон потянет, потом человек уснёт, и всё. И заметить это нельзя, потому что дурной этот воздух не пахнет ничем и не виден вовсе.

Новицкий смотрел на меня.

— Вы такое видали?

В прошлой жизни я такое видал не однажды, и всякий раз это была печка в закрытом доме и целая семья на полу.

— Читал, — сказал я. — И слыхал про случаи. Ежели в избе печь закрыть рано, семью наутро находят мёртвой.

Тут я не рисковал ничем, потому что угорелых в России находят сотнями каждую зиму.

— Угар, — сказал Новицкий.

— Он самый.

— Стало быть, это и на корабле бывает?

— Ещё вернее, чем в избе. У нас потолок низкий, людей много, и все спят.

Штаб-лекарь поднялся сразу.

— Идёмте к капитану.

* * *

Головнин выслушал нас на шканцах и не перебил ни разу.

— Что предлагаете? — спросил он в конце.

Отвечал Новицкий, и отвечал по-нашему.

— Три правила, ваше высокоблагородие. Первое: жаровни жечь только при отдраенном хоть одном люке, чтобы шёл приток. Второе: всякую жаровню оставлять при человеке, и человеку этому вменить в обязанность за ней глядеть. Третье: на ночь, когда все спят, жаровни либо гасить, либо ставить вахтенного при них.

Капитан подумал.

— Кто это придумал?

— Подлекарь Вершинин, ваше высокоблагородие.

Головнин перевёл взгляд на меня.

— Опять вы.

— Так точно.

— Известь, крысы, вода, теперь угар, — он смотрел на меня без всякого выражения. — Вы, Вершинин, чего-нибудь боитесь?

Я не сразу нашёлся.

— Многого боюсь, ваше высокоблагородие.

— Например?

— Того, что мы вернёмся в Кронштадт не все.

Головнин молчал секунды три.

— Исполнять, — сказал он старшему офицеру и отвернулся.

Уже когда мы отошли, он окликнул меня в спину:

— Вершинин.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Про материю вашу мне штаб-лекарь докладывал, — капитан не обернулся. — В Портсмуте явитесь ко мне с расчётом. С бумагой, а не с разговорами.

— Слушаюсь.

* * *

Восьмого числа я в первый раз попал на урок.

Я шёл мимо шканцев с тетрадью и увидел, что там стоят четверо.

Капитан, а при нём Литке, Врангель и Матюшкин.

Головнин что-то объяснял, водя рукой по небу, а те трое слушали. Я остановился поодаль, за бизань-вантами, чтобы не мешать.

Меня не прогнали.

Слушал я с восторгом, потому что понимал едва половину, и половина эта была прекрасна.

Он объяснял, как берут высоту светила, и объяснял так, что даже я, отродясь не державший секстана, начал что-то соображать.

Потом заговорили про хронометры.

— Фёдор Петрович, ваши что показывают?

— Расхождение полторы секунды за сутки, ваше высокоблагородие, — доложил Литке. — У первого. У второго секунда с четвертью.

— Проверяли по чему?

— По полуденной высоте, третий день кряду. И в Копенгагене по датским выверили.

Головнин кивнул.

— Ведите таблицу. И помните, что вся наша долгота держится на этих ваших полутора секундах.

Девятнадцатилетний мичман отвечал за то, чтобы весь наш корабль знал, где