Правнук Петра - Алексей Лапышев

Сергей Ким — невысокий, плотный — молчал. Молчание Серёги было надёжнее, чем чужие клятвы. Он не обещал — он просто был, и от этого становилось спокойнее.

Иван Иванов-младший, высокий, угрюмый, смотрел на город лицом северного моря — то есть никак. Но рукавица на правой руке была уже натянута, и пальцы в ней сжимали повод крепче, чем обычно. Ваня волновался. Но Ваня скорее бы умер, чем признался в этом вслух.

Николай Черкасский-младший вертел головой с такой скоростью, что у меня шея заболела бы через минуту. Коля оценивал обстановку быстрее, чем другие люди дышали.

Ян Шнайдер — и не смотрел на крепостные стены, и не оценивал оборону. Ян смотрел на дома, на лавки, на вывески, и в его глазах горел азарт, потому что каждый новый город для Яна был не крепость и не территория — а рынок. И он видел его именно так: где купцы, где деньги, где можно торговать. Ян был из тех людей, которые, попав на необитаемый остров, через неделю организуют там биржу.

Девушки — рядом, на конях. Мария Шереметева, рыжая, как и её брат, сияла так, будто солнце встало исключительно ради неё. Мария вообще относилась к жизни с тем оптимизмом, который либо вдохновляет, либо раздражает — в зависимости от того, выспались вы или нет.

Евдокия Долгорукова ехала с безупречным тактом, от которого люди рядом невольно подтягивались. Дуся — человек, рядом с которым хочется быть лучше. Не потому что она упрекает — наоборот, она не упрекает никогда. Просто рядом с ней как-то стыдно быть плохим.

Елизавета Юсупова улыбалась — тихо, тепло, но глаза цепкие. Лиза из тех, кто улыбается тебе и одновременно знает, что ты вчера съел на ужин.

Елизавета Черкасская держалась с той спокойной гордостью, которая не даёт переступить черту. Лиза Черкасская — граница, через которую не переходят. Ни враги, ни друзья.

Анна Демидова сидела в седле так же прямо, как в административном кресле, и считала — что именно, знала только она. Наверное, запасы. Или бюджет. Или и то, и другое, и ещё что-нибудь.

Алина Ефремова сидела на лошади лучше половины парней, и парни это знали и не спорили. Алина вообще была из тех, с кем лучше не спорить — не потому что злится, а потому что всё равно окажется права.

Софа Шнайдер поглядывала по сторонам с хитринкой, которая заставляла людей рассказывать ей больше, чем собирались. Софа — ходячая разведка, только милая. Самая опасная разновидность.

Лизхен Крайцер ехала с безупречной осанкой, и, кажется, даже конь под ней старался держаться правильнее. Лизхен — человек, рядом с которым хочется выпрямить спину. И почистить сапоги. И, может быть, выучить немецкий.

Лидия Кумани что-то тихо напевала, и её голос, низкий, тёплый, успокаивал лошадей. И не только лошадей. Лида — редкий человек, от которого становится теплее просто от присутствия.

Тамара Багратиони держалась с величавостью, которая была не маской, а природой. Тамара не играла принцессу — она ею была. По факту рождения, по факту воспитания, по факту существования.

Лейла Бакиханова ехала молча, и в её молчании была глубина, которую невозможно прочитать. Лейла — книга на языке, которого ты не знаешь, но хочешь выучить.

Инга Ким смотрела на город, и в её глазах была тихая тоска: интересно, но — далеко от дома. Инга всегда так смотрела на новые места. Она была из тех, кто идёт вперёд, но оглядывается.

Мария Иванова смотрела прямо перед собой с тем спокойствием, которое бывает у людей, знающих: что бы ни случилось — они устоят. Маша — корень. Не ветка, не лист — корень. Всё держится на таких, как она.

Все они — волки и волчицы, как звали их между собой — четырнадцать родов, младшее поколение. Несколько месяцев назад — знакомые. Сейчас — семья. Ссорились, мирились, смеялись, молчали, перебрасывались репликами, и в каждом голосе уже слышалось напряжение: впереди не просто город. Впереди — момент, после которого всё изменится. Опять.

Я оглянулся. За спиной у меня и Анны шла имперская бригада — восемь батальонов гвардии на конях. Преображенцы, семёновцы, измайловцы, астраханцы. Три тысячи шестьсот сабель — дворяне и бастарды, крепкие, мотивированные, с детства в седле. Люди, для которых война — не профессия, а образ жизни. Они не нервничали. Они работали.

Ударная гвардейская дивизия. И ещё дальше — весь корпус: казаки, калмыки, черкесы, гусары, драгуны, кирасиры, пехота с артиллерией. Двадцать тысяч человек. Двадцать тысяч — это много. Двадцать тысяч — это когда земля дрожит не от страха, а от веса. Ритм — глухой, ровный, мощный — выбивал марш, и этот марш был слышен за версту. Пыль стояла столбом, и в ней мелькали трубы, знамёна, штыки, сабли, единороги на лафетах. Всё двигалось — стройно, чётко, как механизм, каждый элемент которого знал своё место. И не ломался, потому что смазан, выверен и потому что тем, кто его собирал, было не всё равно.

И впереди всего этого — я. И рядом — Анна.

— Ну, — сказал я, не оборачиваясь. — Красиво?

— Красиво, — ответила Анна. Без иронии. Без шутки. Тихое, настоящее восхищение. И добавила: — Мы — красивые.

И это было правдой. Не мы — красивые. Всё это: полки, знамёна, кони, пыль, солнце — двадцать тысяч человек, которые шли по дороге, и каждый верил, что идёт куда нужно. И впереди — город, который ждал.

Когда мы въехали в Минск, город замер.

Люди высыпали на улицы — все: мужчины, женщины, дети, старики. Разинув рты. На эту процессию: впереди — император и императрица, молодой, темноволосый, гибкий, и рыжая, невысокая, с горящими глазами. Рядом со мной — Суворов, небольшой, жилистый, с лицом, высеченным из дерева, и взглядом, который видел дальше, чем глаза. Александр Васильевич не смотрел на город. Он смотрел на дороги вокруг города — где можно зайти, где можно выйти, где удобнее ставить артиллерию. Суворов был из тех людей, которые входят в