Правнук Петра - Алексей Лапышев

— Люди ковенские. Сегодня я представляю вам новую власть. Не новую — в смысле чужую. Новую — в смысле первую за долгое время, которая будет с вами, а не над вами.

— Князь Михаил Пац — ваш князь. Ковенское княжество — отныне в составе Российской империи, на коронном договоре. Князь Пац — наследный правитель, и его род будет управлять этой землёй, пока служит и пока держит слово.

Михаил Пац стоял прямой, каменный, и слушал. Я видел: он принял. Не как дар, а как ношу. Именно так и надо.

— Князь Юзеф Гедройц — ваш князь в Тельши и Жемайтии. Тот же договор. Те же правила. Служба — за титул. Развитие — за землю. Слово — за доверие.

Гедройц кивнул. Коротко.

— Граф Роман Илларионович Воронцов — наместник Короны в Ковно. Князь Николай Иванович Одоевский — наместник в Тельши и Жемайтии. Они — от империи. Налоги, армия, закон, внешние сношения — через них. Управление, tradition, обычай, местное право — через князей и через вас.

Я обернулся к Воронцову и Одоевскому:

— Граф, князь. Люди — ваши. Служите.

Воронцов сказал — чётко, негромко:

— Служу России и Ковно. Буду справедлив.

Одоевский сказал — суше, короче:

— Служу. Буду честен.

И потом — говорили магнаты. Михаил Пац обратился к городу — на литовском, коротко, жёстко, с тем особым пафосом, который у Пацев в крови. Гедройц — на жемайтском, тише, но так, что его слушали. Воронцов — по-русски, спокойно, по-деловому. Одоевский — по-польски, с той старой княжеской интонацией, которая напоминает: мы — древние, мы — служилые, мы — здесь.

И народ отвечал.

Не криками — а кивками. Шапками. Поклонами. Кто-то из стариков подошёл и поклонился Пацу в пояс — не потому что надо, а потому что старик помнил, как Пацы управляли этими землями, когда Россия ещё не была. И теперь — снова. И это было — правильно.

Купцы подошли к Воронцову. Делегация от общин — к Одоевскому. Женщины — к Анне, которая стояла рядом и разговаривала с ними так, будто знала их всю жизнь. И не было — дистанции. Не было — стены. Было — начало.

_____________________________________________________________________________________________

К вечеру третьего дня мы стояли на границе.

Дорога шла через лес, и там, где деревья расступались, открывалось поле, а за полем — холм, а за холмом — уже другая земля. Пруссия. Кёнигсберг. Следующий шаг.

Ветер с запада. Прохладный. С запахом сосны и чего-то нового.

Я стоял на краю, и Анна стояла рядом, и за нами — бригада, и дружины, и все, кто прошёл три тысячи вёрст, от Питера до Ковно, и кто был готов идти дальше.

— Ну, — сказала Аня, — ещё шаг.

— Ещё шаг, — повторил я.

Суворов подошёл, остановился рядом, посмотрел на запад. Не улыбался. Но глаза — горели.

— Кёнигсберг, — сказал он. — Ваше Величество, Кёнигсберг скоро.

— Будет, — согласился я. — Но не сегодня. Сегодня — мы стоим здесь и смотрим. И запоминаем. Потому что это — граница. Последняя граница старого мира.

Я повернулся к своим. Лица. Родион — каменный, но глаза живые. Мирон — спокойный, как скала. Тихон — где-то впереди, уже, наверное, на той стороне. Степан и Яков — рядом. Юсупов — сзади, с той самой полуулыбкой. Суворов — горящий. Ближние — все. Новгородцы — молчаливые, надёжные, вечные, как стена.

— Мир меняется, — сказал я. — Не потому что мы хотим. Потому что пришло время. И мы — те, кто меняет.

Аня взяла меня за руку. Тёплая ладонь, крепкие пальцы. Моя валькирия. Моя рыжая. Моя.

— Идём? — спросила она.

— Идём, — ответил я.

И мы шагнули.

За нами — Ковно, Литва, вся пройденная дорога. Впереди — Кёнигсберг, Пруссия, Европа, и мир, который никогда уже не будет прежним.

Мир менялся. И мы меняли его. Вместе.

*************************************************************************************

Продолжение следует. Продолжение уже завтра. И это Пруссия…Фридрих будет удивлен