Правнук Петра - Алексей Лапышев

— А пехота? — Суворов спрашивал быстро, и я видел, что он уже — внутри плана, уже считает, уже видит.

— Пехота — маневрирует. Не вступает в бой. Гвардия стоит, орудия стоят, фронт держится, но — никто не атакирует. Поляки в центре будут ждать нашей атаки, а мы не пойдём. Мы — ждём. Пока фланги рушатся, пока гусары гибнут, пока орудия молчат — центр стоит и не понимает, что делать. И когда гусары разгромлены, орудия захвачены, казаки в тылу — пехота останется одна. Без кавалерии, без артиллерии, без тыла. И тогда — переговоры.

— И?

— И они сдадутся. Потому что не останется ничего другого. И потому что я — не дам им умереть за зря.

Суворов помолчал. Потом — кивнул. Не быстро, не медленно — с тем кивком, который у него означал: «Хорошо. Не идеально, но — хорошо. И я бы сделал так же, если бы догадался».

— Потери? — спросил он.

— Минимальные. Преображенцы — стреляют из укрытия, по коням, с дистанции. Горцы — окружают, не режут. Бригада — орудия, не люди. Гвардия — стоит, не атакует. Казаки — тылы, не строй. Мы — не убиваем. Мы — обезоруживаем.

— А если поляки пойдут в атаку? Центром?

— Тогда гвардия — встретит. Орудия — встретят. Снайперы — снимут офицеров. Егеря — зайдут с флангов. Но я думаю — не пойдут. Поляки — не дураки. Когда фланги рушатся, никто не идёт в центр. Все — думают, как выйти.

— Суворов кивнул снова.

— Ваше величество, — сказал он, и в его голосе было то, что я ценил больше похвалы: уважение. — Это — чисто.

— Чисто — это половина, — ответил я. — Вторая половина — исполнить.

— Исполним, — сказал Суворов, и это было — обещание.

________________________________________________________________________________________________

Утро. Поле. Поляки — напротив.

Я смотрел в подзорную трубу и видел их строй. Классический, как Суворов и говорил. Пехота в центре — пять тысяч, в двух линиях каре, плотно, ровно, с флагами, с офицерами, с барабанным боем. Орудия — на флангах, по восемь, на позициях, с расчётами. Гусары — по флангам, по две тысячи, в строю, в мундирах, с саблями, с лентами. Красиво. По-польски красиво, с размахом, с шалью, с вызовом.

— Хорошо стоят, — сказал Родька, который стоял рядом и тоже смотрел. — Только зря.

— Почему зря? — спросил я.

— Потому что они думают, что мы встанем напротив и пойдём в лоб. А мы не пойдём.

— Правильно, Родька. Мы — не пойдём.

Родька кивнул и ушёл к своим. Он был — в бригаде, в моей дружине, в той, что пойдёт на орудия. И я знал, что он будет рядом, и это — и успокаивало, и тревожило, потому что Родька рядом — это Родька, который закроет собой, если надо, и я ему этого — не позволю.

Наши — встали. Гвардия — в центре, три полуполка, спешенные, в строю, ровно, чётко. Семёновцы — справа, Измайловцы — в центре, Астраханцы — слева. Две тысячи линейных — за ними, вторая линия. Орудия — на флангах, шестнадцать, по восемь. Снайперы и егеря — выдвинуты, по роте, на фланги, в траву, в кусты, в складки местности.

Фронт стоял. Поляки смотрели — и видели классику. Русская гвардия напротив польской пехоты. Орудия напротив орудий. Лоб в лоб. Как — всегда.

Они не видели казаков. Не видели калмыков. Не видели Преображенцев. Не видели горцев. Не видели бригаду.

А эти — были. Казаки — уже в лесу, уже обходили, уже выходили к тылу. Калмыки — на правом фланге, впереди, на виду, но — не атакующие. Ждали. Преображенцы — за холмом, в траве, лежали. Тысяча человек, в полном снаряжении, с ружьями, с конями рядом, за гребнем. Молча. Неподвижно. Так, как умеет только гвардия — лежать и ждать, когда надо. Горцы — рядом, в складке, триста пятьдесят человек, с кинжалами, с луками, с арканами. Бригада — за гвардейским строем, скрытая холмом и лесом. Полторы тысячи, в пятнадцати дружинах. Конные. Готовые. Ждали — меня.

— Время, — сказал Суворов.

— Время, — подтвердил я.

И началось.

Калмыки двинулись. Две тысячи, на правом фланге, в своем стиле, в том степном строю, который не имеет линий и фронтов, который — как волна, как ветер, как трава. Они выскочили на польских гусар и — остановились. Выстрелили — раз, два. С луков, с дальних дистанций, без цели, для шума. И — отступили.

Медленно. Видимо. Понятно. Ложный отход — старый степной трюк, которому калмыки научились ещё до Чингисхана. Отступаешь, враг преследует, ты заманиваешь, враг нарывается.

Все знают и всё равно покупаются, раз за разом….

Так играли половцы, печенеги, татары, монголы…

Старые привычки и ни чего с ними не сделать

Польские гусары — слева, две тысячи — дрогнули. Я видел, как офицер поднял саблю, как гусары тронули коней, как фронт качнулся. Они хотели. Польская кавалерия — гордость Речи Посполитой, польские гусары — лучшее, что у них есть, и отступающие калмыки — это оскорбление, это вызов, это — «догони, если сможешь».

И они — пошли.

Две тысячи гусар, в атаке, в строю, с саблями, с криком, с лентами. За калмыками. В погоню. Прямо — на холм. Прямо — на засаду.

Я смотрел и считал. Не время — расстояние. Калмыки уходили, гусары догоняли, дистанция сокращалась, и вот — гусары перевалили гребень, и…

— Сейчас, — сказал я.

Преображенцы лежали. Тысяча. В траве, за гребнем, в складке. Неподвижно. Невидимые. Гусары перевалили холм — и увидели уходящих калмыков, и рванули за ними, и проскочили мимо, и…

Залп.

Не в упор — с пятидесяти шагов. Тысяча ружей, разом, по коням. Не по людям — по коням. Грохот, дым, крик — не человеческий, лошадиный. Передние ряды гусар рухнули, кони падали, всадники летели через головы, налетали на собственные ряды, те — на следующие, и через