Правнук Петра - Алексей Лапышев

И Андрей — рядом, бледнее, моложе, с тем выражением, которое бывает у человека, который только что понял, что мир, в котором он жил, — закончился.

Я смотрел на них и думал. Думал быстро, потому что времени было мало, а решение было — большое.

Потом я улыбнулся.

— Александр, Андрей, — сказал я. — Предлагаю начать сначала.

Они подняли головы. Не поверили. Я бы не поверил.

— Вы ошиблись, — продолжил я. — Вы понесли наказание. Тяжёлое. Род потерял всё. Но — всё можно искупить. И всё можно исправить. Я люблю давать людям шанс. Особенно тем, кто умеет. А вы — умеете. Вы — умны, вы — опытны, вы — опасны. И именно поэтому вы мне нужны. Не как враги. Как — инструменты, а позже…может… Поговорим?

Они кивали. Медленно, осторожно, с тем выражением, которое бывает у людей, которые ожидали смерти, а им предлагают — жизнь. Не даром, не бесплатно, но — жизнь.

Я улыбнулся шире и продолжил:

— Но утром. По дороге в Ковно, если не против. А сейчас меня ждёт моя Мечта.

И я посмотрел на Анну.

Она стояла у окна, в свете свечи, рыжая, невысокая, с клинком в руке, и смотрела на всех — Шуваловых, старших, новгородцев, ближних — с тем выражением, которое я люблю больше всего. Не прячется. Не стесняется. Не извиняется. Стоит и гордо глядит.

— Да, — сказала она. — Я — Мечта. Я не прячусь. Я — такая.

И Шуваловы кивали. Они поняли. Не слова поняли — человека. Они смотрели на меня и на неё, и я видел, как в глазах Александра Шувалова, умного, уставшего, всесильного и поверженного, проступало новое выражение. Не страх, не расчёт, не надежда на пощаду. Понимание.

Это не Пётр III. Не Екатерина. Не Елизавета. Это — Пётр I. Только — ещё круче. А Анна… да тут таких вообще не было. И значит — это новая страна. Другая. Не та, в которой они играли в свои игры. Другая. Подождём.

— Подождём, — сказал Александр Шувалов, и в этом «подождём» было больше, чем во всех его прежних интригах. Это было — согласие. Не на службу — на жизнь. На новую. В новом мире.

— Подождём, — повторил Андрей, тише, но — повторил.

Анна убрала клинок. Груня убрала клинок. Дарья — убрала, и я даже не видел, откуда она его достала. Феврония — последней, и в её глазах было: «Если что — я рядом».

Родька кивнул мне. Молча. «Чисто» — это означало.

Старшие вышли. Новгородцы растворились. Шувалых увели — не под стражу, а — в гостевой дом, под присмотр, тихо, без шума.

Мы остались вдвоём. Анна подошла, положила голову мне на плечо и сказала:

— Хорошо.

— Хорошо, — подтвердил я.

— Завтра — Ковно.

— Завтра — Ковно. А потом — Питер. И — праздник. И — свадьбы.

— И — свадьбы, — она улыбнулась. — Спи, Дан. Завтра — последний город.

— Последний, — я закрыл глаза. — А потом — финал.

И уснул. Сном человека, который прошёл три тысячи вёрст, собрал восемь городов, вернул четыре столпа и готовился к последнему рывку. С Анной рядом. С друзьями рядом. С армией рядом. С империей — впереди.

Глава 32. Последний бой и поляки все поняли

— Ну вот и Ковно. Последний город. — Думаю я, глядя на колонны, вытягивающиеся по дороге.

Позади — Вильно, позади — все восемь городов, все княжества, все встречи, все речи, все колбасы на углях. Впереди — Ковно, и после — Питер. И — финал.

Но сначала — Ковно.

Погода — серая, прохладная, с тем литовским ветром, который приходит с севера и пахнет болотом и хвоей. Дорога идёт через лес, потом через поле, потом — снова лес, и где-то там, за последним перелеском, — город.

Я еду впереди, Анна рядом. Ближние — за нами. Родька — слева, Степан — справа, Тихон — впереди, где-то, где его не видно. Мирон — замыкающий. Яков — на фланге, и я знаю, что он уже прикинул, кто из местных может быть полезен, а кто — опасен. Девчонки — при Анне, и в их руках — ну, вы понимаете.

Дальше — бригада. Моя. Личная. Пятнадцать конных дружин, по сто человек, и каждый — боец экстра-класса. Не гвардия, не линейные полки — моя имперская бригада, созданная для одного: быть там, где решается всё, и решать это быстро, чисто, с минимальными потерями.

А ещё дальше — дивизия Суворова. Четыре тысячи конной пехоты, гвардия — три полуполка: Семёновский, Измайловский, Астраханский. Две тысячи линейных пехотинцев. Орудия — шестнадцать, по восемь на фланг. И — казаки, калмыки, горцы, степняки. Три тысячи казаков, три тысячи степной и горной конницы.

Итого — под Ковно у меня больше, чем нужно. Но я не люблю «больше, чем нужно». Я люблю — «ровно столько, сколько надо, и ни одним человеком больше».

— Дан, — Анна тронула меня за руку. — Ты думаешь.

— Думаю, — согласился я.

— О чём?

— О поляках.

Она кивнула. Она знала. Мы оба знали.

Поляки не могли не реагировать. Это — не злость, не глупость, не безрассудство. Это — политика. Речь Посполитая смотрела на то, как русская армия прошла от Пскова до Вильно, как один за другим падали города, как магнаты переходили на сторону империи, и понимала: если не ответить, то — всё. Если молча проглотить потерю Вильно и Гродно, то завтра потеряют Минск, послезавтра — Киев, а потом — всё. И польские магнаты, которые ещё вчера спорили между собой, сегодня согласны в одном: надо что-то сделать.

Но что? Пойти на войну с Россией? Не сейчас, не после Семилетней войны, не после того, как русская армия взяла Берлин и Кольберг. Польша — не Пруссия, у неё нет армии Фридриха, нет дисциплины, нет единства. Польские магнаты не доверяют друг другу,