Русская весна - Норман Ричард Спинрад

Соня медленно подняла голову и посмотрела на мужа покрасневшими от слез глазами. Ледяное выражение ее лица сразу его охладило.

— Хватит шуметь, давай говорить серьезно, — произнесла она тихим, безжизненным голосом. — Обсудим варианты.

Джерри внезапно обмяк. Из живота поднимался мертвенный холод, растекался по телу, полз в мозг. Все казалось ужасно далеким, размытым. В горле застрял гнусный водочный вкус.

— Дело не в моем партбилете, — сказала Соня. — Речь идет о нас — о тебе, обо мне, о Фране. Они не блефуют, Джерри. Они исключат Франю из школы пилотов, мне подыщут работу где-нибудь за Уралом. — Она выдавила из себя горький смешок. — Если я не разойдусь с тобой, у нас не останется ничего, кроме свидетельства о браке. Они загонят меня обратно в Союз, и мы никогда уже не увидим друг друга.

— Пошли они… — перебил ее Джерри. — Рассрочку мы почти выплатили. Дети выросли. Нам хватит и моего жалованья. Как-нибудь перебьемся.

— Ты что, меня не слушал? Если мы не разойдемся, тебя объявят американским шпионом и выгонят из ЕКА! А может быть, и депортируют.

— Это у них не выйдет! — возразил Джерри. — Эмиль Лурад все еще мой друг, он защитит меня…

— Так же, как он защитил тебя от Вельникова? — перебила его Соня. — Ну взгляни же наконец фактам в лицо! Ты по-прежнему американский гражданин. Вся твоя контора завалена чертежами «Гранд Тур»…

— Это мои чертежи, а не их!..

— Как ты это докажешь? Они вломятся к тебе, сфотографируют чертежи, спишут все, что есть на твоем диске. Возможно, это уже сделано. Им не придется ничего доказывать, они прикроются каким-нибудь фиговым листом. Это политика, Джерри. Советский Союз финансирует сорок процентов программы, не забывай! Если Лурад и попытается защитить тебя, — а он этого не сделает, — его заменят нужным человеком. Никто не рискнет портить отношения с Советским Союзом из-за тебя.

— О, Господи, — простонал Джерри.

— А как быть с Франей? Три года рабства в Гагаринке — впустую? Год на вонючем космограде — тоже? И вот теперь, когда у нее появился шанс чего-то добиться в жизни… Они отнимут у нее все.

— Ты все продумала и просчитала, — ядовито сказал Джерри.

Соня отвернулась и устало опустила голову.

— Это они все просчитали. Я пыталась найти выход. И не смогла. — Она посмотрела ему в глаза. — Может быть, ты что-нибудь придумаешь? Я не хочу этого делать, клянусь тебе, не хочу!

— Но сделаешь, так надо понимать?

— Предоставляю выбор тебе. Я поступлю, как ты скажешь.

— Не говори ерунды! — взорвался Джерри. — Ты все решила, а ответственность пытаешься взвалить на меня.

— Нет, Джерри. Я прошу твоей помощи. Скажи, что делать? Джерри смотрел на нее не отрываясь. Как русские хотели, чтобы она вышла за него замуж! Чтобы он согласился работать в ЕКА, а они получили конструкцию американских «космических саней». Какая горькая ирония! Он думал о Борисе Вельникове, об этом ничтожестве, безжалостно раздавившем его мечты, — точно так, как такое же дерьмо в Пентагоне душило Роба Поста. Он думал о выросшем в изгнании сыне; увидит ли он его когда-нибудь? Он думал о своей русской дочери, которая разделяла его мечту и которую заставили ради этой мечты предать своего отца.

Проклятые русские. Джерри мучительно искал выход. Он пытался придумать хоть что-нибудь, но ничего не выходило. И чем дальше, тем сильнее охватывала его бешеная злоба. На Лигацкого. На партию. На Советский Союз. На Соню. И на себя самого — почему? За что? Непонятно.

— Ну что, Джерри?

Он поднял руки и вздохнул.

— Решай сама, Соня. Решай сама…

— Давай подойдем с другой стороны, — неуверенным голосом предложила она. — От нас требуют только формально расторгнуть брак. И жить отдельно. Я найду где-нибудь небольшую квартирку. Мы сможем видеться. Мы сохраним работу. Франя останется в школе пилотов. Маршал Донец не пострадает. Рано или поздно все уляжется. Партия потеряет к этому делу интерес, и мы опять будем жить вместе как муж и жена, только под разными фамилиями…

— Муж и жена, только под разными фамилиями?

Джерри почувствовал, что ложь, в которой ему приходилось жить, становится такой извращенной, что дальше терпеть ее было невозможно. Кажется, наступил предел самообману. На этот раз его в прямом смысле слова ткнули мордой в дерьмо.

— Чего ты от меня хочешь? От нашего брака только общая фамилия и осталась. Не от чего отказываться! Иди целуй свою партию в волосатую красную задницу! Получай свой проклятый развод!

Он вдруг почувствовал нечто вроде облегчения: бесконечное, жуткое напряжение последних дней разрядилось, выплеснулось ядовитой желчью. Он сказал холодно:

— Я облегчу тебе жизнь. Я сам подам заявление. По-моему, у меня для этого есть достаточное основание.

Он знал, что его слова означают конец их брака. Во всяком случае, у него хватило мужества сделать решающий шаг.

…Соня залилась слезами. Она вдруг поняла, что любит его. Любит, невзирая на все, что она сделала. Ей захотелось обнять его и сказать, что вместе они устоят против целого мира, как когда-то. Боже мой, как давно это было…

Но поздно, он не поверит ей, да и какие у него основания верить? Это принесло бы ему новые страдания, а она и без того измучила его сверх меры. Пусть лучше он ее ненавидит.

— Можешь оставить себе квартиру, — сказала она. — Все, что у нас есть в банке, тоже твое. Я не возьму ничего.

— Можешь забрать все себе! — выкрикнул Джерри, вскакивая. — В этом доме ноги моей больше не будет! — С этими словами он выскочил из гостиной, хлопнув дверью. Спустя несколько минут вернулся с маленьким дорожным саквояжем.

— Джерри, Джерри, ты не должен… — Соня бежала за ним.

— Нет уж, хватит, — бросил он не оборачиваясь. На пороге задержался на мгновенье, бросил на нее быстрый взгляд и сказал: — Будь счастлива, Соня.

И захлопнул дверь.

— Ты тоже, Джерри, — прошептала она, и слезы покатились по ее щекам.

Соня медленно побрела назад. Квартира, в которой они прожили двадцать лет, казалась огромной и ужасно пустой. Ей чудилось, что мебель насмехается над ней и безделушки на полках в чем-то обвиняют ее. Она упала на диван и попыталась ни о чем не думать. Не получилось. Она решила напиться, но водка не помогала — боль не давала забыться и расслабиться. С каждой минутой она все острее чувствовала страшное одиночество, и ничто не приносило облегчения. Боже, как это мерзко — но пусть лучше это, чем остаться наедине с собой в эту бесконечную ночь…

Соня подошла к видеотелефону и, ненавидя себя все сильнее,