Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

Еле волоча от усталости ноги, дети забрались на верхний этаж, нашли более-менее сносную квартиру с уцелевшими стёклами в окнах и расположились в тесной ванной комнате, где ещё уцелела дверь. Ржавые пятна на эмалированной ванне напоминали засохшую кровь, а кафель на стенах покрылся трещинами, словно паутиной.

Быстро разложили старые спальники — Ю в ванне, а Вит на полу рядом — и вскоре провалились в беспокойный сон, убаюканные завыванием ветра в пустых коридорах заброшенного дома.

Где-то на западе, атакованный стаей зверей, приходил в себя Ледяной город — его жители зализывали раны, хоронили погибших и укрепляли оборону, готовясь к новым испытаниям. А в небольшом по меркам города кунге, освещённом тусклой лампой, работающей от генератора, маленький мальчик, брат Вита, ожидал помощи. Его лицо, бледное и осунувшееся, выражало тревогу, но в глазах ещё теплилась надежда.

Справятся ли дети? Найдут ли нового братика? Приведут ли помощь вовремя? Сможет ли Вовк продержаться? Эти вопросы недолго волновали Вита, измученное сознание отключилось, словно кто-то щёлкнул выключателем, а потом вдруг ребёнок увидел сон.

***

Шлёп-шлёп, шлёп-шлёп, шлёп-шлёп.

Босые ноги маленького мальчика шлёпали по холодному металлическому полу, оставляя за собой призрачные следы конденсата, тут же исчезающие в стерильной прохладе коридора. Каждый шаг отдавался в его ушах громом, хотя на самом деле звук был едва различим даже в ночной тишине. Ребёнок в бежевой пижаме на голое тело перебегал от одной стены к другой, прижимаясь к холодной поверхности спиной и ощущая, как материал впитывает влагу его разгорячённого тела. Металлические панели, покрывающие стены, отражали слабое аварийное освещение, создавая причудливую игру теней.

Он осторожно крался от детской комнаты к кабинету отца, часто-часто останавливался, прислушивался к своему бешено стучащему, испуганному сердцу — оно билось так громко, что казалось, звук разносится по всему комплексу — и продолжал идти вперёд, ожидая, что вот-вот, ещё немного — и отец обнаружит его шастающим ночью по коридорам и накажет. Наказания всегда были холодными и методичными, без крика и ярости, но от этого ещё более пугающими.

Но он не мог иначе. Сердце подсказывало, что именно сейчас надо найти отца и узнать, что происходит. Эта уверенность пришла во сне — яркая вспышка озарения среди обычных детских кошмаров — и он вскочил и побежал, не успев даже осознать, что делает. Зачем? Почему? Он не знал и не понимал. Необычное чувство толкало его вперёд и заставляло двигаться по полутёмному коридору в ещё более тёмные помещения, где у отца находились странные и необычные машины, удивительные механизмы и страшные приборы, острые и смертельно опасные... Мысль об этих приборах заставляла его кожу покрываться мурашками, а в горле пересыхало от страха.

— Двадцать третий, стой! — раздался позади взволнованный шёпот, резкий, как удар хлыста, и мальчик остановился, пытаясь совладать с трясущимися от страха руками. Пальцы его подрагивали, а ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы следов.

— Восемнадцатый! — яростно прошептал он, развернувшись. В тусклом свете аварийных ламп лицо его казалось восковой маской. — Иди спать! Не мешай!

— Сам иди спать! — не менее яростно возразила его точная копия, такой же черноволосый мальчишка с чёрными горящими глазами, в которых отражались красноватые отблески аварийного освещения. — Из-за тебя нас всех накажут!

Они стояли друг напротив друга — зеркальные отражения, идентичные до последней родинки, до последней черты характера. Только один был Двадцать третьим, а другой — Восемнадцатым. Номера вместо имён, как у подопытных животных.

— Отвали — и не накажут! — нахмурился Двадцать третий, и на его лбу появилась морщинка, делавшая его похожим на миниатюрную копию взрослого. — Иди и спи, как все! А я незаметно проберусь и посмотрю, что там делает отец.

— Как прошлый раз?! — ещё яростнее зашептал Восемнадцатый, приблизившись к брату настолько, что их носы почти соприкасались. От его дыхания пахло вечерними макаронами с тушёнкой и чем-то металлическим, странным. — Ты и тогда «незаметно пробрался»! Но нам почему-то всем влетело! Мы неделю потом в закрытой комнате сидели! — его глаза блестели от воспоминаний о наказании. — Отец лишил нас всех развлечений и добавки к ужину. И все из-за твоего «незаметно»...

— Восемнадцатый! — прошептал мальчик, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Тонкая венка на его виске пульсировала от сдерживаемой ярости. — Ты меня не остановишь!

— Остановлю! — так же упрямо и резко ответил близнец, его дыхание участилось, а зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. — Ты, Двадцать третий, — урод! И мешаешь жить всем нам!

Слово «урод» повисло между ними, как ядовитое облако. В этом стерильном мире, где всё было идеальным, одинаковым, выверенным, быть уродом означало нечто непростительное.

— Идиот! Я один знаю, что наш отец нам вовсе не отец! — голос Двадцать третьего дрожал от волнения, а в глазах плескался странный огонь, не детский, слишком взрослый. — И он готовит что-то страшное для нас!

— Заткнись! — чуть не закричал Восемнадцатый, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать звук. — Замолчи! Не смей так говорить об отце! А то...

— А то что? — Двадцать третий грозно нахмурил брови, и его лицо, обычно так похожее на лица других братьев, исказилось от гнева, становясь почти неузнаваемым. — Думаешь, мы его дети? Думаешь, что мы вообще дети? — он схватил брата за руку, ощущая под пальцами тонкую кость и напряжённые мышцы. — А вот и нет. Дети не такие, как мы! Нам по пять, а обычные дети в пять лет так не думают и не говорят! И нас — двадцать