Весь Нил Стивенсон в одном томе - Нил Стивенсон

Главная загвоздка — что в камере нет справочника по дзета-функциям. Помогло бы содержимое дедушкиного сундука, но он остался у Честера. С другой стороны, Честер богат и хочет помочь.

Рэнди зовет охранника и требует встречи с адвокатом Алехандро. Енох Роот на несколько секунд совершенно затихает, потом вновь уходит в спокойный сон человека на своем месте.

Рабы

Живые люди пахнут по-разному, сгоревшие — все одинаково. Идя за армейскими ребятами в темноту, Уотерхауз дышит осторожно — боится уловить этот запах.

Воняет по большей части маслом, мазутом, окалиной, сернистым душком жженой резины и взорванных боеприпасов. Уотерхауз, успокоившись, полной грудью вбирает гарь, выдыхает и тут-то, разумеется, ловит запах паленого мяса и понимает, что этот бетонный остров, помимо всего прочего, — крематорий.

Он идет вслед за армейскими ребятами по закопченным туннелям, пробитым в конгломерате бетона, кирпичной кладки и камня. Когда-то дожди и волны проели в скале пещеры, испанцы расширили их киркой, кувалдой и порохом. Потом пришли американцы с кирпичом и японцы с армированным бетоном.

Они идут по туннелям, которые сработали как паяльная лампа — пламя отдраило стены, будто вода текла здесь миллион лет, на месте орудий и металлических шкафов серебристые лужицы. Стены по-прежнему пышут жаром, а поскольку климат на Филиппинах, мягко говоря, не прохладный, все взопрели еще сильнее обычного.

Другие коридоры, другие комнаты — как тихие заводи в огненной стремнине. Заглядывая в двери, Уотерхауз видит обугленные, но не сгоревшие книги, почерневшие бумаги рядом с раскрытыми шкафами…

— Минуточку, — говорит он. Сопровождающий оборачивается, когда Уотерхауз, пригнувшись, уже проходит в низкую дверь, за которой что-то привлекло его внимание.

Это массивный деревянный шкаф, почти целиком превращенный в уголь, как будто шкаф исчез, но осталась его тень. Кто-то сорвал дверцу с петель, и черное конфетти рассыпалось по всей комнате. Шкаф полон резаной бумаги; она по большей части сгорела, однако, запустив руку в золу (медленно! Здесь еще многое не остыло), Уотерхауз извлекает почти целую пачку.

— Что это за деньги? — спрашивает армейский.

Уотерхауз вытаскивает верхнюю купюру. На ней японские иероглифы и портрет Тодзио, на обороте надпись по-английски: «ДЕСЯТЬ ФУНТОВ».

— Австралийская валюта, — говорит Уотерхауз.

— Что-то не похоже на австралийскую. — Армейский парень щурится на Тодзио.

— Если бы нипы победили… — Уотерхауз, пожав плечами, бросает пачку десятифунтовых билетов в мусорную свалку истории, потом выходит в коридор, по-прежнему сжимая единственную купюру. Под потолком уже протянули гирлянду электрических лампочек; их свет отражается в лужицах, похожих на пролитую ртуть — орудия, пряжки ремней, стальные шкафы и дверные ручки, все расплавилось во всепоглощающем пламени, а теперь снова застыло.

Мелким шрифтом на купюре напечатано: «ИМПЕРСКИЙ РЕЗЕРВНЫЙ БАНК, МАНИЛА».

— Сэр? Что-то случилось? — спрашивает армейский.

Уотерхауз понимает, что надолго задумался.

— Идемте, — говорит он и сует купюру в карман.

Прилично ли захватить с собой эту банкноту? Брать сувениры можно, мародерствовать — нет. Значит, допустимо брать деньги, если они ничего не стоят. Настоящие — нельзя.

Любой, кто не склонен анализировать все до энной степени, сразу скажет, что эти деньги ничего не стоят: японцы не захватили Австралию. И уже не захватят. Значит, банкнота — всего лишь сувенир?

Наверное, да. Она не стоит бумаги, на которой напечатана. Но если бы Уотерхауз отыскал настоящую австралийскую купюру и прочел мелкий шрифт, там тоже было бы название какого-то резервного банка.

Два куска бумаги, оба солидно выглядят, на обоих напечатано «ДЕСЯТЬ ФУНТОВ» и название банка. Один — ничего не стоящий сувенир, другой — законное платежное средство. Что за черт?

Суть в том, что одним заявлениям на кусках бумаги люди доверяют, другим — нет. Они верят, что можно принести настоящую австралийскую купюру в Мельбурнский банк, просунуть в окошко и получить золото или серебро — или хоть что-то — взамен.

Доверие доверием, но его надо подкреплять, во всяком случае, если хочешь иметь стабильную валюту. Иногда полезно и впрямь держать в подвале чертову кучу золота. Во время эвакуации из Дюнкерка, когда англичане ждали, что их не сегодня-завтра захватят немцы, они выгребли весь свой золотой запас, погрузили на линкоры и пассажирские лайнеры и перевезли через Атлантику в банки Торонто и Монреаля. Таким образом они удержали бы свою валюту, даже если бы немцы вошли в Лондон.

Японцы вынуждены играть по общим правилам. Конечно, можно запугать покоренный народ до потери пульса, но трудно приставить человеку нож к горлу и сказать: «Изволь поверить, что эта бумажка стоит десять фунтов стерлингов». Он, возможно, и скажет, будто поверил, но не станет вести себя так, как если бы верил. А если люди не будут так себя вести, то не станет и валюты, работники не будут получать жалованья (их можно обратить в рабов, но все равно придется платить надсмотрщикам), экономика развалится, и вы не сможете добывать сырье, ради которого завоевали страну. Чтобы экономика работала, нужна валюта. Когда кто-то приходит в банк с вашим казначейским билетом, вы должны иметь возможность расплатиться с ним золотом.

Японцы все планируют досконально. Уж кому это знать, как не Уотерхаузу: последние года два он читает расшифровки их сообщений по двенадцать — восемнадцать часов в сутки и знаком с японской дотошностью. Он знает, как ре-мажорную гамму, что японцы продумали поддержку имперской валюты — и не только австралийской, но и новозеландской, новогвинейской, филиппинской, гонконгской, китайской, индокитайской, корейской, маньчжурской…

Сколько золота надо, чтобы убедить людей в ценности своих бумажных денег? И где его хранить?

Они идут вниз по каким-то лестницам и наконец оказываются в удивительно большом помещении. Если они в чреве острова, то это червеобразный аппендикс или что-то в таком роде. Помещение круглое, стены местами гладко-волнистые, местами расширены чем-то вроде кайла. Они прохладные, и воздух в комнате тоже.

Внутри стоят длинные столы и не меньше тридцати стульев. Уотерхауз осторожно принюхивается, боясь учуять запах мертвечины, но его нет.

Все ясно. Они в центре скалы. В помещении только один вход. Никакой тяги — никакого эффекта паяльной лампы, — поэтому ничего не сгорело. Пламя обошло это место стороной. Воздух густой, как холодная подливка.

— В этой комнате нашли сорок погибших.

— От чего они погибли?

— Задохнулись.

— Офицеры?

— Один японский капитан. Остальные рабы.

До начала войны слово «раб» было для Уотерхауза таким же устаревшим, как «медник» или «лабазник». Теперь, когда фашисты и японцы возродили эту практику, оно звучит на каждом шагу. Странная штука — война.

Его глаза уже привыкли к тусклому освещению.