Иной путь хищника - Анатолий

и к самому городу были весьма спорными. А недавно жара усилила эффект тем, что поджарила мусор, который городские службы уже давно не убирали, так как некому. От этого город «благоухал». Местами было ощущение, будто они ехали не по городу, а по свалке.

Манхэттен маячил вдали: небоскрёбы, те самые, с открыток, только сейчас они казались какими‑то… потёртыми. На многих — потёки от воды и грязи, кое‑где выбиты стёкла. Билборды — огромные, кричащие: рекламировали сигареты, «Кока‑колу», какой‑то фильм с обложкой в стиле диско. Граффити покрывало стены, заборы и даже вагоны поездов на эстакаде — не было поверхности, которую бы не разрисовали баллончиком. «Тагеры», как их называли, оставляли свои подписи на чём угодно: вагоны метро были сплошь разрисованы, отчего выглядели как движущиеся полотна абстракционизма.

Кай заметил несколько проституток, стоявших на углу совершенно открыто, прямо днём. И это был не какой‑то гетто, а вполне приличный район где‑то в Бронксе. На глаза Каю попались целые кварталы, стоявшие заброшенными: домовладельцы поджигали собственные дома ради страховки, а полиция давно махнула рукой. Сорок вторая улица, как рассказал ему Хэнк, была сплошь в дешёвых гостиницах и пип‑шоу — «самый скользкий квартал Америки», по выражению Rolling Stone.

Даже в относительно неплохих районах всё было не очень: мусор, бомжи, стены, разрисованные граффити, так что иногда казалось, будто бы едешь по какой‑то странной художественной галерее.

Кай рассматривал всё это и, не удержавшись, с лёгким сарказмом в голосе сказал:

— Да‑а, красивый город…

— Город в кризисе, — ответил Хэнк, не отрывая взгляда от дороги. — Муниципалитет чуть не обанкротился в семьдесят пятом. Вашингтон отказал в помощи, и Нью‑Йорк выжил буквально на одних кредитах. Теперь Рейган режет социальные программы — а они для этого города, сами понимаете… Но люди здесь крепкие. Они не сдаются.

Эмма всю дорогу тоже рассматривала город. Она была в Нью‑Йорке еще ребенком, сейчас для неё это было интересно, новый опыт. Но смотрела она не просто так, а сквозь призму своих особенностей: посылала небольшие импульсы телепатии — не чтобы прочитать мысли, а чтобы считать поверхностный фон. Этому её Кай научил: у него примерно по такому же принципу работает восприятие ци.

Они ехали, беседуя. Эмма, всё‑таки не выдержав, заметила:

— Очень много мутантов.

Кай перевёл взгляд на неё и спросил коротко:

— Заметила?

Она, улыбнувшись ему, ответила:

— Да. Пока ехали, я почти на каждой улице видела как минимум одного‑двоих. Даже здесь сейчас я вижу троих. Правда, они не знают, судя по поведению, о том, что они мутанты.

Хэнк, слушая их, хмыкнул:

— Добро пожаловать в большой город. Здесь действительно очень много мутантов, и действительно многие даже об этом не задумываются и не догадываются. Просто свои «особенности» объясняют себе тем, что они от природы странные. — При этих словах он слегка передёрнул плечами: похоже, и сам не так давно пережил этап принятия своих «странностей».

Они выехали из Манхэттена на север, через мост, и постепенно городской пейзаж сменился пригородным: дома стали ниже, деревьев — больше, улицы — тише. Вестчестер был совсем другим миром: зелёные лужайки, ухоженные заборы, особняки за ними. Не то чтобы роскошь, но — достаток, спокойствие и уверенность.

Кай глядел на это и мысленно сравнивал с тем Нью‑Йорком, который они только что миновали: два мира на расстоянии получаса езды.

— Далеко ещё? — спросила Эмма.

— Минут двадцать, — ответил Скотт, оборачиваясь. — Школа в Салем‑центре. Это за Вестчестером.

— Школа, — Кай повторил с лёгкой улыбкой. — Это что, школа‑интернат?

— Что‑то вроде, — Хэнк чуть усмехнулся. — Но не обычная. Вы поймёте, когда увидите.

Через какое‑то время машина свернула на грунтовую дорогу, обсаженную старыми клёнами, проехала мимо каменной стены с чугунными воротами и выехала на длинную аллею, в конце которой… стоял особняк.

Кай смотрел на него, и в голове крутилось: «Вот щас бы, как маленькая девочка, завизжать и тыкать пальцем: мол, это он, это он. Хе‑хе».

Да, как ни крути, а место культовое для него как бывшего фаната вселенной. Особенно.

Особняк был большим — куда больше, чем казался на экране. Трёхэтажный, в неоклассическом стиле, с колоннами у парадного входа, высокими окнами и мансардной крышей. Фасад — светлый камень, потемневший от времени, с лепными деталями, которые говорили о возрасте здания: не меньше полутораста лет, а то и больше. Перед входом — круглая площадка‑подъезд с клумбой по центру и дорожка, посыпанная гравием. По бокам — газоны, подстриженные, но не до казённости: чувствовалось, что тут живёт не корпорация, а семья. За домом угадывались деревья, какая‑то постройка — может, гараж или оранжерея.

Кай смотрел и сравнивал с тем, что помнил из фильмов: в кино особняк выглядел чище, идеальнее, с лоском компьютерной графики. А в реальности — трещина на одной из колонн, водосточная труба чуть перекошена, краска на ставнях одного из окон облупилась. Живой дом, в котором живут, а не декорация, по которой водят экскурсии. Это ещё больше било по мозгам: он тут во плоти, и вокруг «живое» место, и обитатели тоже живые, а не персонажи.

— Это… впечатляет, — сказала Эмма, и это было искренне.

— Это дом Чарльза Ксавьера, — ответил Хэнк, паркуя машину. — Его семья владеет этим поместьем уже давно. Чарльз превратил его в школу для детей, которые… отличаются от других.

— Мутантов, — спокойно сказал Кай.

Скотт обернулся и посмотрел на него сквозь рубиновые стёкла очков.

— Вы знаете это слово.

— Хах, Скот, я же не с ветки слез. Было бы странно, не знай я «определения» для таких, как я сам. Так что да, знаю, и не только это слово.

Внутри особняк оказался не менее колоритен: широкая мраморная лестница, портреты на стенах — какие‑то предки Ксавьера, судя по фамильному сходству, паркетные полы, которые скрипели в определённых местах, и запах — старого дерева, книг и чего‑то вроде воска. Как в музее, только тут живут. «Наверное, провинившихся заставляют смазывать эту красоту».

Когда они шли по коридору, Кай, внимательно рассматривавший всё, заметил на одной из дверей — которая, наверное, была дверью учебного класса, — расписание. Среди обычных названий было интересное название урока: