Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

— Вишь, собака⁈ Видишь, тварюк⁈ — рыжий детина тряхнул парня за шиворот. — Ещё раз бежать удумаешь, следующим же днём таким же станешь — безмозглой зверюгой, которая тока и знает, что рвёт всё, что движется, жрёт и срёт. Понял, сырва⁈

Это был Илик. Она узнала сразу же.

Зачем она посмотрела в глаза той твари? Зачем?

Стоило взглянуть, и бесчисленные страшные видения потянулись перед внутренним взором. Они тянулись и тянулись, пока она лежала на холодном полу подземелья. А затем она узнала Илика. Среди сотен лиц она узнала его. И поток видений остановился. Перед глазами теперь бесконечно крутились две сцены: та с Иликом и с маленьким детёнышем-тварёнышем.

Она ведь не просто так видит детёныша. Не просто так показывают именно его. Брат, её бедный добрый брат. Лирка глухо зарыдала. Надежды, что он жив, в ней и раньше было мало. Но почему его судьба оказалась такой злой и жестокой?

Рыдания сменились судорожным глубоким дыханием. Девушка повернула голову набок и уставилась на лунную дорожку, бегущую по полу и её «берлоге». Тихо. За окном пела какая-то ночная птица. Лаяли собаки. Внизу кто-то ходил: скрипели половицы и доносился приглушённый кашель. На стуле серебром поблёскивало шёлковое платье. На отдыхающего призрака похоже.

Девушка перебралась на разложенный прямо на полу матрас и укрылась одеялом. В мыслях наступил покой. Долгожданный покой. Может, ей почудилось? Привиделось? Страх же такой пережила. Нет, почудилось, нет у…

В груди что-то вязко шевельнулось, в голове вновь зазвучал вкрадчивый, насмешливый голос, и Лирка, застонав, перевернулась и зажала уши руками.

— Уйди… уйди…

Голос усиливался, с ним усиливался и страх. Страх потерять себя, и девушка, решительно отбросив одеяло, скатилась на пол. Раздался хруст, и через минуту на лапы, брезгливо отряхиваясь от клочьев ночной рубашки, поднялась медведица. Она властно обозрела свои владения, ревниво прищурилась и дёрнула ухом, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. На звучавшие в башке голоса ей было решительно всё равно. Голос негодовал, распалялся, а зверь, широко зевнув, обнюхал перину и, фыркнув, покосолапил к «берлоге».

Зиш и Иия устроили сегодня истерику, когда он, Узээриш, в очередной раз сказал, что мама и папа не могут прийти. Они не понимали, почему родители оставили их, а Риш не мог сказать правду.

Просто не мог. Грудь в лёд превращалась, стоило только подумать об этом.

Риш в очередной раз поднял стакан, и по горлу потекло вино.

Связных мыслей в голове уже не оставалось.

Он всё ещё надеялся, что хотя бы отец выживет. Отчаянно надеялся. Не спал, не мог толком есть, не был в состоянии думать о чём-то другом.

И в то же время он понимал, что папа больше не откроет глаза.

Отец должен был прожить долгую жизнь. Они с Лийришей хотели ещё трёх детей. Целое гнездо птенцов, чтобы оно трещало от них! И, если боги будут щедры, хотя бы одного лисёнка. Они так хотели, чтобы их семья была большой и шумной.

Его отец был таким добрым, ласковым… Справедливо ли, что именно он умирает? Почему не умрёт кто-то другой, кому действительно стоило бы умереть?

Стакан опустел, кто-то услужливо вновь его наполнил.

Слёзы брата и сестры окончательно сломили Узээриша. Не смог находиться рядом с ними и бежал, оставив на охрану. Ему хотелось выть, рычать и просто рыдать от бессилия. Он не мог ничего сделать для них. Не мог вернуть ни отца, ни Лийришу. Не мог он сделать ничего и для себя. Боль просто разъедала грудь, жевала сердце и удушливо сминала лёгкие.

Он не хотел пить. Ему просто хотелось ощутить хотя бы капельку спокойствия, хоть на мгновение, секунду. Отрешиться от безумия, забыть и отдохнуть. Хотя бы чуть-чуть! А вино действительно приносило облегчение. Совсем недолгое, пока катилось вниз, в желудок. Оно спугивало боль, лёгкие расправлялись, сердце облегчённо замирало, а в груди горячело. Потом всё опять возвращалось, но передышка, передышка… Как же она ценна!

После третьего стакана измученное недосыпами, волнениями и отчаянием тело начало хмелеть. Мгновения облегчения стали растягиваться в десятки секунд, а потом и в минуты. Мысли путались, в груди продолжало тянуть, но Риш уже не всегда мог вспомнить, почему ему так плохо. Он хотел облегчения.

Хотел отдохнуть.

Когда он в очередной раз посмотрел в окно, на небе плавало три луны и три кусочка волчьего месяца. На кухне, где он сидел, уже никого не было, а стол заставляли двоящиеся и троящиеся в глазах бутылки. Некоторые ещё не начатые. Кто-то любезно оставил. Риш с трудом поднялся и, хватаясь за стены, пошёл прочь. Он ничего не видел, ничего не понимал, помнил только, что хочет отдохнуть, забыться, хочет почувствовать облегчение…

На лестнице он с кем-то столкнулся и обнял. Нежное, мягкое, приятный аромат… Как же хочется забыться…

— Господин. Господин, проснитесь.

Риш с трудом распахнул глаза и увидел над собой красное лицо Винеша.

— Едва нашёл. Чего это вы удумали здесь спать?

— Я?

Приподнявшись на локтях, Узээриш болезненно поморщился и окинул помещение, очень похожее на чердачное, взглядом: сундуки везде, шкафы, потолок скошен крышей. Под единственным окошком стояла постель — видимо, здесь кто-то жил и, наверное, недавно съехал или ещё не съехал, — на ней на разворошённом одеяле и возлежал совершенно голый Риш. Одежда валялась на полу, тропой обозначая его вчерашний путь.

Память неохотно проснулась и вроде бы даже решила сообщить ему, что он вчера делал, но лекарь наконец сообщил о цели визита:

— Господин Иерхарид глаза открыл.

Риш как был вскочил с постели и, позабыв об одежде, бросился прочь с чердака. Скатившись по лестнице на этаж ниже и перепугав служанок, хайнес пробежал в конец коридора и ворвался в опочивальню отца. Изменения сразу же бросились в глаза: больше не спали вповалку лекари, горничные как раз домывали полы, а воздух пах свежестью, лекарствами и совсем немного отдавал тухлостью. Молодой хайнес ненадолго замер перед изумлёнными взорами служанок, а затем тихо прошёл в спальню.

Отец всё ещё лежал на длинном столе и медленно поднимал и опускал ресницы. У Риша ноги подкосились. За прошедшую ночь изменилась не только комната. Тело отца больше не покрывали бурые от крови повязки. Он был облачён в просторный белый халат, укрыт чистым одеялом, а те повязки, что виднелись на пальцах правой руки, были покрыты оранжевыми разводами. Его даже причесали и аккуратно