"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

– Так, молодой человек!..

Пух никогда еще не был так рад слышать голос Натана Борисовича Худородова.

Дерготня за дверью сразу прекратилась.

– Очевидно же, что Аркадия нет дома! Почему вы позволяете себе ломиться в чужую квартиру?!

То, что больше не было Олейниковым, повернулось к бывшему профессору – и молча перехватило кирпич за спиной поудобнее.

– Стоит и смотрит еще, это надо! – разорялся в подъезде отец. – Если наше поколение эту страну не добьет, то уж вот это, следующее, точно разрушит! Понаплодили дегенератов! Вы посмотрите на него – натуральный вырожденец!

Пух вдруг сообразил, что вот это «вы посмотрите» – не фигура речи, а реальный призыв к действию.

Подъезд вдруг заполнился пришедшими вместе с отцом людьми, глазок кто-то заслонил спиной, послышался многоголосый возмущенный бубнеж.

Аркаша кинулся обратно на кухню, схватил дневник и заметался: остаться здесь?.. А как тогда объяснить, что он не открыл дверь? Притвориться, что был в туалете?.. Тупость какая-то!..

Не придумал ничего лучше, чем рвануть в гостиную, плюхнуться на диван и притвориться спящим.

Тут же снова вскочил, сунул дневник вглубь книжной полки, выхватил наугад один из стоявших там томов и снова улегся, сделав максимально умиротворенное лицо.

Подумал было для убедительности слегка захрапеть, но решил не переигрывать.

Прихожая заполнилась мужскими голосами.

– Абсолютно возмутительно!..

– Просрали такую страну, твари!

– Кухаркины дети!

– От черножопых житья не стало!..

То, что больше не было Олейниковым, было светловолосым и курносым, – но гостей эта деталь не смутила.

– Сдриснул, главное, бегом – ни тебе здрасьте, ни мне спасибо, ха-ха-ха! То есть, наоборот. Ни мне здрасьте, ни… Тьфу. Короче!

– Категорически неприемлемое поведение! Я буду жаловаться в областные образовательные организации!

– А они твоими жалобами, Борисыч, жопу-то себе и вытрут!

– Так, это что еще такое?! Ты чего средь бела дня разлегся?

Это было обращено уже к нему, Пуху.

– Да наркоманы они сейчас все! Нанюхаются клея – и лежат целыми днями, – донеслось из коридора.

Аркаша злобно вскочил, позабыв убедительно проснуться.

На пол грохнулась «Бхагавад-гита как она есть», зачем-то купленная отцом в позапрошлом году на книжном рынке.

Пух и Натан Борисович молча уставились сначала на книгу, потом друг на друга.

В воздухе повисли невысказанное вранье первого и едкие подколки второго.

Старший Худородов отвел глаза первым.

– Иди там, не знаю, погуляй на свежем воздухе, у меня коллоквиум.

Слово это – выглянуло из прошлого, из другого круга отцовского общения, из другой жизни.

– И прибери тут свинарник-то, – уже вполне современными словами продолжил Натан Борисович. – Ни на минуту нельзя одного оставить! И засранцам своим скажи, что, во-первых, здороваться со старшими надо, а во-вторых, чтобы ноги их больше здесь не было. Ты понял меня?

Не дожидаясь ответа, старший Худородов рывком, как белогвардейцы в фильмах, кивнул (типа, «честь имею!») и пошел на кухню к гостям.

В любых других обстоятельствах Аркаша бы или смертельно обиделся, или прыснул бы от дурацкого кивка, или и то, и другое вместе.

Сейчас он вдруг понял, что по-настоящему напуган: до потных ладоней и колотящегося сердца. Удивился даже сам: что такого-то? Ну, ломился в дверь какой-то придурок, но кругом взрослые, на дворе белый день, да и сам Пух с прошлой осени уже мало чего боялся…

Додумать эту мысль он не успел: с кухни донесся взрыв многоголосого мужского хохота, характерно зазвенели стаканы и понесло противным сигаретным дымом – это у них-то, у Худородовых, на кухне!

– Первое заседание центрального комитета Новой Революционной Партии объявляется открытым! – донесся сквозь галдеж торжественный голос отца.

– Да что ж за пиздец-то такой, – прошипел Аркаша и злобно пнул так и валявшуюся на полу «Бхагавад-гиту».

45

Ротарь крутился, как уж на сковородке.

Дел было еще больше, чем обычно; денег, вроде, тоже; но со всех сторон валились мелкие противные несросты́. По контракту с обладминистрацией начали поступать какие-то мутные дополнительные запросы, а Ашот Суренович отбыл в очередную длительную командировку. Уже установленные у клиентов окна давали трещины, вылетали из рам, переставали закрываться… Косяки были всегда, от них никуда не денешься, но в таком количестве одновременно… Ротарь кружил по городу и области, от души извинялся, чинил или менял всё за свой счет, накрывал бесконечные поляны в счет будущих заказов, заебывался так, что пару раз спал прямо в машине: сил не было рулить домой ночевать.

Иногда, когда дела случались на Северном, думал: насколько было бы всё проще с Сухомлиным! Он, Ротарь, со всей клиентской движухой запустил производство – оттого и начали там гнать некондицию. Инженер бы там сейчас всех построил, внедрил свои изобретения, дал бы спокойно развиваться бизнесу, чтобы не как сейчас: шаг вперед, блять, и три назад. Может, реально, заехать?.. Сказать: мол, сгоряча ляпнул, извиняй, Сергей Валентиныч, давай уже дела делать.

Вспоминал про Лясю. До боли в висках стискивал зубы.

Нет, не за что ему извиняться. Не сошелся свет клином на Сухомлине этом. Хер с ним.

Тем временем Ляся оставалась Лясей. Часами сидела в углу своей кроватки, безмятежно глядя перед собой. Лепетала что-то при виде него, Ротаря… Он был, возможно, чрезмерно мнительным, – но казалось, что слова становятся всё менее различимыми.

Как будто дочь забывает даже то немногое, что умела.

Вестей от мирового светила педиатрии не было. В районной поликлинике указаний от доктора Анатолия Вениаминовича не получали, а без этого записывать ребенка на процедуру не хотели. Люба ходила по больницам, пыталась записать дочь на МРТ просто так, без обещанного звонка, – но нет: даже там, где у Ротаря были пря́ги по оконным делам или другим знакомствам, разводили руками. Вы что, милая? На весь миллионный город – три аппарата, туда очередь, как на квартиру. Нет, никак нельзя. И за деньги нельзя – за деньги еще длиннее очередь. Не знаем, в Москву езжайте, там просите. Или Чубайсу письмо пишите, ха-ха-ха. Следующий!..

Кажется, мировое светило забыло об их несчастье.

Ротарь несколько раз порывался набрать ереванский номер, но на третьей-четвертой цифре клал трубку обратно на аппарат.

На самом деле, он очень боялся. Что никто не подойдет. Что скажут: нет такого, не звоните сюда больше. Что Анатолий Вениаминович не вспомнит его имени. Что заставит класть Лясю в стационар; в дурку, по сути говоря. Что надежда, и так начавшая уже меркнуть, погаснет окончательно.

– Где тебя носит?! – закричала с порога Люба.

Ротарь, проведший весь день в мутных терках с прорабами в обладминистрации, даже не нашелся, что ответить.

– В офис звоню