Государственный Алхимик - Анна Кондакова

и переиначил «веление» императора исполнить волю Михаила: обеспечить достаточное основание для открытия Кладези и взрастить нового Государственного Алхимика. Такого мага, чтобы ему открылась тайна Философского Камня и чтобы хватило ума с этой тайной справиться.

Переведя дыхание, я наконец поднял взгляд и посмотрел на императора.

— Спасибо, Ваше Величество. Очень вам признателен.

Ничего не говоря, тот забрал у меня бумагу и аккуратно положил обратно в красную папку.

Отодвинул.

А потом взял другую папку — серую.

— Мои помощники изучили всё, что связано с этим делом, — сказал Пётр. — Доказательства вины Бориса Ломоносова весомые, однако я приказал провести собственное расследование, срочное и без церемоний. Выехать из страны у Бориса не вышло, хотя бегство его бы не спасло. Результаты расследования весьма впечатляют. Причём не только насчёт вашего отца, но и насчёт вас.

В глазах императора заблестела солнечная энергия мага-светоча.

— А вы точно мирный маг, господин Ломоносов? Доспех, мастерское владение оружием, связи с крылатыми кочевниками, весьма удивительные боевые и магические способности. Гомункул титанических размеров. И, конечно, полнейшее пренебрежение законом.

Как ни странно, но претензий в его голосе не было.

Была заинтересованность.

— Я защищал свои земли и дорогих мне людей, Ваше Величество, — ответил я. — Простите мне мою дерзость, но я считаю, что мирный маг имеет право защищаться и становиться воином, как и ратный маг имеет право на мирную профессию.

Княгиня нервно сглотнула и сжала пальцами подлокотники кресла.

Наверняка, в этот момент она была готова меня пришибить. Моя дерзость могла всё испортить. Я посмел в глаза императору высказаться о том, что чем-то недоволен, а ведь мне только что предъявили, что я нарушил закон.

Пётр посмотрел на меня долгим и пронизывающим взглядом, после чего положил ладонь на серую папку, но открывать не стал.

Вместо этого спросил:

— Вы нашли Кладезь, господин Ломоносов?

Это был настолько прямой и внезапный вопрос, что мысленно я призвал все свои силы, чтобы быть максимально убедительным.

— Нет, Ваше Величество. Кладезь никому не открылась. Возможно, причина в том, что не было достаточных оснований. Судя по тексту завещания, таково было условие самого Михаила. Возможно, никто не удостоился того, чтобы Кладезь ему открылась.

— Возможно, — произнёс он неторопливо и задумчиво, продолжая сверлить меня взглядом.

В этот момент я понял, что император мне не поверил.

Он понял, что Кладезь у меня.

Но главным для него было то, что нашлись те самые «достаточные основания», чтобы Кладезь мне открылась.

Пётр коротко улыбнулся и добавил:

— Но я уверен, что фраза из завещания насчет «служения людям и отчизне», не ускользнула от вашего внимания, господин Ломоносов.

— Не ускользнула, Ваше Величество, — ответил я, уже понимая, куда император клонит: значок Государственного Алхимика на столе ясно об этом говорил.

— А от вашего отца, увы, ускользнула, — холодным тоном Святого Судьи произнёс Пётр. — И это будет достаточным основанием для моего решения.

Пётр наконец открыл серую папку.

В нём лежал очень знакомый мне чёрный бланк с гербом Государственной Комиссии по Избавлению от магии и красной квадратной печатью, на которой было обозначено:

ПРОЦЕДУРА ИЗБАВЛЕНИЯ — ОДОБРЕНО.

ПОДЛЕЖИТ ИСПОЛНЕНИЮ СОГЛАСНО ПРОТОКОЛУ.

Только вместо одного имени на бланке значилось сразу два.

* * *

День спустя

Архангельск

В тюремном зале для исполнения наказаний было не так много народу, как могло бы быть.

Пустили не всех желающих.

Только близкие родственники, экзекутор, представитель Комиссии по Избавлению, охрана и пара секретарей. Никаких журналистов и лишних глаз.

Хотя шум, конечно, стоял на всю страну.

Да и внутри семьи были такие бурления, что всё готово было вспыхнуть. Всё так переменилось, перевернулось с ног на голову, что сейчас роду Ломоносовых предстояло долго к этому привыкать.

Я стоял впереди зала, а за моей спиной, притихнув в креслах, сидели родственники. Одна лишь Нонна не пришла — она сказала, что не сможет на это смотреть, слишком больно и тяжело.

Зато совсем с другим настроением в зал явилась княгиня Лаврова.

Сверкая золотистым парадным платьем и громко стуча каблуками, она уселась в одно из кресел в первом ряду. Для неё это был великий день, и если бы в тюрьму разрешали приносить шампанское, то она бы уже сидела с полным бокалом.

Я же просто стоял и ждал.

Посередине зала на площадке, похожей на эшафот, находились две резонаторных капсулы для Избавления от магии. Они были стационарные и крепились прямо к эшафоту, поэтому выглядели намного массивнее и больше мобильных капсул.

Вид у них тоже был другой.

Они походили не на гробы с проводами, а на большие дыбы для пыток, с ремнями для лодыжек и запястий. Сверху над ложем нависали стальные дуги с рунами и иглами.

Весь вид этих устройств кричал о том, что это не Избавление, а Пытка. Причем такая, чтобы все её видели — процедура не проходила в закрытой капсуле, а выставлялась напоказ.

На возвышении за трибуной стоял экзекутор — тот, кто исполняет наказание и приводит в действие приговор суда.

Это был высокий и худой старик с длинными седыми волосами.

По сути, палач.

Именно он должен был проследить и проверить, чтобы наказание было исполнено в полном соответствии с приговором.

В зале стояла тишина.

Большие часы на стене, над головой экзекутора, отсчитывали секунды. Когда стрелка часов передвинулась ровно на полдень, двустворчатые двери в зал распахнулись, и охрана ввела осуждённых в наручниках и в чёрных тюремных робах без рукавов.

Сначала одного, потом второго.

Я продолжал стоять — это главное зрительское место было получено мной в бою, выцарапано в противостоянии, и никто даже не пытался меня отсюда убрать.

Борис Ломоносов был и без того бледен, как смерть, но когда увидел меня, то замер на полушаге.

Его лицо будто разом осунулось и постарело.

— Уберите его отсюда… уберите, — зашептал он. —