Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— Много ли сил останется после штурма свейского стана? — спросил у него Пожарский. — Сколько крови он нам стоить будет, Григорий Борисыч? Свеи драться до последнего будут в стане своём, потому как отступать некуда. А как они драться умеют все мы уже знаем.

— И кому на штурм свейского стана первыми идти? — задал самый животрепещущий вопрос князь Литвинов-Мосальский. — Ополчению или земским отрядам?

Именно в это всё упиралось, и поэтому не начинался штурм шведского стана. Ведь те, кто первыми пойдёт, понесёт самые большие потери от вражеского огня. Разбить шведский лагерь из пушек не выйдет, у Мансфельда стоят орудия большого государева наряда, а ни в ополчении ни в земских отрядах ни даже в Торжке и близко нет пушек такого размера, что могли бы с ними поспорить. Бросать же людей на готовый к обороне вражеский лагерь, да ещё и с преимуществом врага в артиллерии, никто не хотел. Быть может, его и получится взять, перебив шведов, либо принудив капитулировать после нескольких штурмов. Вот только сколько это будет стоить крови ополчению и земским отрядам, никому даже задумываться не хотелось. Ну а те, кто первыми на штурм пойдёт, полягут почти все, потому ни воеводы земских отрядов ни я не спешили возглавить штурм.

— Так ведь князь Скопин сколь времени пеших ратников натаскивал, — привёл аргумент Долгоруков, — вот им и идти первыми на штурм. Разве не для этого их готовили.

— Уж точно не для того, — резко ответил я, — чтобы положить большую часть в первом же приступе вражеского лагеря. Пешие ратники нужны, чтоб в поле со свеями биться, а не ходить в такие вот приступы, когда их картечью валить станут да из стана расстреливать как уток.

— Хочешь земских ратников, значит, отправить, — тут же напустился на меня Долгоруков. — Своих людей сберечь, а наших под картечь да пули пищальные бросить!

— Поровну людей взять надобно, — рассудительно предлагал Трубецкой, — из земских отрядов и из ополчения, чтобы даже ежели многих побьют на приступах не одно лишь войско ослабло.

— Не одно, а оба сразу ослабнут тогда, — возражал ему Пожарский, опередив меня, — и с кем тогда к Москве придём? С ослабленным войском Москвы не взять. Делагарди только посмеётся над нами из-за кремлёвских стен, а когда свейский король со своим войском пожалует, как его встречать будем? И кто встретит?

— Боитесь вы свеев как огня, — усмехнулся Долгоруков, — а мы их били. Под Гдовом и после него. Да недавно побили этого Мансфельда, что он у себя в стане заперся и носу не кажет.

— А раз били, — предложил я, — так веди первыми вологодских дворян, а за ними и остальные пойдут. Покажите всем удаль свою.

Мне показалось, я услышал, как тот зубами заскрипел, ведь слова мои были едва ли не прямым оскорблением. Однако от грубого ответа Роща Долгоруков, мой последовательный недруг, всё же воздержался.

— Ну а ты что предложишь, воевода? — поинтересовался у меня псковский воевода Иван Фёдорович Хованский. — Покуда ты только возражаешь нам, а сам молчишь, когда до дела доходит, быть может, есть у тебя уже решение как свеев бить.

Решение у меня вроде и было, да только мне самому оно не сильно нравилось, вот в чём беда. Однако альтернатив ему я не видел, поэтому и высказался, прямо отвечая на него вопрос.

— Надобно оставить заслон у Торжка, — начал излагать свой замысел я, — чтобы свеев в стане их держать. Потому заслон тот должен конным быть, иначе свеи уйти смогут.

— И кого в тот заслон ставить думаешь? — тут же задал вопрос Долгоруков.

Понятно ведь, кто останется к Торжка сторожить шведскую армию, запирать её в лагере, рискует схватиться со всем королевским войском. А в том, что Густав Адольф скоро нагрянет к нам в гости, никто в ополчении да и в земских отрядах ничуть не сомневался. Но важнее не это. Конные сотни заслона боя не примут, уйдут верхами, шведам с пехотой, обременённым пушками и обозом за ними ни за что не угнаться. Куда важнее, что их не будет, когда наше войско будет Москву отбивать и Делагарди из Кремля гнать поганой метлой. А потому почёта и чести оставшиеся под Торжком ратные люди и что куда важнее воеводы получат куда меньше, хотя и делать станут дело важное, прикрывая тылы войска. Вот только слава в такой службе невелика.

— Князя Ивана Фёдорыча Хованского, — сообщил я, — тебя, Григорий Борисыч, и Прокопия Ляпунова с рязанскими людьми. Старшим воеводой оставлю тебя, Григорий Борисыч, по старшинству рода, а вторым тебя, Иван Фёдорыч, а ты, Прокопий, будешь съезжим воеводой. Ежели князьям Хованскому да Долгорукову надобно свеев в стане удерживать, то тебе с рязанскими людьми бить их всюду, где они из стана вылезут хоть на разведку, хоть за провиантом.

— Ловко ты нами распорядился, Михаил, — намерено назвал меня по имени Иван Фёдорович Хованский, который был прилично старше меня и пользовался этим, — а ведь мы с Григорием воеводы земских отрядов, а не твои, так что не имеешь ты над нами воли и должен просить нас о помощи, а не распоряжаться, как своими людьми.

— Верно ты говоришь, Иван Фёдорыч, — кивнул я, — да только не ты ли пришёл к нам, когда вы вора Сидорку, — так теперь звали третьего вора, — погнали из Торжка заодно с другом его первым атаманом Заруцким. Не ты ли просил нас, меня, родича своего Ивана Андреича Бала, князя Литвинова-Мосальского, и остальных воевод принять ваши земские отряды в наше ополчение?

— Мы своим станом стоим, — гнул ту же линию Трубецкой, — и потому союзники мы ваши, но не часть ополчения, и нет твоей власти над нами, Михаил.

— Ну а коли союзники, — вступил в разговор Кузьма Минин, который, когда совещались воеводы, говорил редко, потому как в наших делах не сильно смыслил, но уж если открывал рот, к нему стоило прислушаться, — так вертайте серебро, что получили из казны ополчения и за харчи, что выдали вам и фураж конский рассчитаться извольте. Я нынче же сообщу, сколько вы, союзнички дорогие, уже нам задолжали.

Даже ратным людям по отечеству платить