Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

его рта вырвался лишь тихий, клокочущий выдох. Затем его колени подкосились, и он беззвучно осел на запылённый камень. С переносицы скатились очки, хрустальные линзы брызнули осколками, сверкнув в тусклом свете последним, прощальным бликом.

— НЕТ!

Крик Вереи не был просто звуком. Он был взрывом. В нём была такая всесокрушающая боль, что даже тенеподобные стражи на миг застыли, отхлынув от этого, горя.

Она бросилась к нему, на колени, схватив его безжизненное лицо руками, но Григорий уже ушёл в тишину, из которой нет возврата. Учёный, разгадавший узор лжи, пал от оружия, природу которого сам же и помог понять.

Лидия, очнувшись от шока, увидела это. И «сгусток» внутри неё взревел, но на этот раз это был не её личный демон. Это была чужая агония, боль Вереи, яростная и абсолютная. Боль, что была топливом для всей этой системы. И в этот миг Лидия решила обратить её против творцов.

Собрав остатки сил, выжимая из себя последние капли воли, она повернулась к преследователям. Не сжимала «сгусток» в кулак. Распахнулась ему навстречу, позволив боли Вереи и своей ярости, слиться воедино. И тогда из ладоней, сложенных вместе, как для молитвы, вырвался не импульс тьмы, а короткая, ослепительная вспышка. Свет, рождённый в самой глубине отчаяния, чистый и беспощадный, похожий на упавшую звезду. Не отшвырнул стражей, а растворил их, заставив рассеяться с пронзительным, тонким визгом, словно стирая с поверхности реальности.

Пока Верея, с лицом, окаменевшим от горя, пыталась поднять тело Григория, Дмитрий, превозмогая собственную слабость, шагнул к ней. Молча, сжимая зубы от боли, он взял на себя часть тяжести, помог поднять безжизненное тело их друга, чтобы двинуться дальше.

А Лидия, едва держась на ногах, уже целилась в следующую вспышку. Её затуманенный взгляд искал в полумраке мерцающую тень Ворга, жаждал отомстить создателю. Но сила вышла из-под контроля, вырвалась раньше, чем она успела прицелиться. Ослепительная игла света, вырвавшись из её пальцев, прочертила в воздухе зигзаг и вонзилась не в Ворга, а в плечо Ричарда Безупречного, стоявшего чуть поодаль. Раздался негромкий хлопок, запах палёной плоти и дорогой шерсти. Ричард вскрикнул — коротко, по-звериному, — схватившись за рану, из которой сочился не кровь, а чёрный, густой дым. Его безупречная маска на мгновение сменилась гримасой чистейшей ненависти и шока.

Верея, увидев это, её голос, сорванный до хрипоты, прозвучал с новой, стальной силой:

— Бежим. Сейчас.

Добраться до люка, казалось, чудом. Дмитрий, срывая в кровь ногти, откинул тяжёлую чугунную крышку. Холодный, промозглый воздух ночи хлынул в подземелье, словно глоток свободы. Первой наверх выскочила Верея, чтобы помочь принять ношу. Затем с тихим стоном из последних сил, Дмитрий буквально вытолкнул тело Григория в её распахнутые объятия. На мгновение он сам застыл, обессиленно ухватившись за края люка, и тогда Лидия, собрав остаток своей воли, с силой, рождённой отчаянием, подтолкнула его вверх, а сама, обернувшись, швырнула в темноту коридора последний сгусток ярости, который ослепительно вспыхнул, давая им драгоценные секунды, и выбралась наружу.

Карета, оставленная на окраине, ждала, как призрак, кучер, верный человек Дмитрия, не шелохнулся, увидев их окровавленными и несущими мёртвого товарища.

Они молча погрузились внутрь. Верея, не выпуская из рук, уложила голову Григория себе на колени, её пальцы бессознательно расправляли его взъерошенные волосы. Дмитрий, приходивший в себя, сжимал руку своей жены с такой силой, но она не замечала этой, слившейся с общей агонией. Лидия, исчерпанная до самого дна, прижалась лбом к ледяному, запотевшему стеклу, провожая взглядом уходящий в темноту острый шпиль Ратуши.

***

Дверь в спальню, где на кровати лежал Григорий, тихо отворилась. Доктор, старый и уставший человек, нанятый Дмитрием, вышел, снимая очки и протирая их платком. Взгляд скользнул по Верее, застывшей у стены с лицом из белого мрамора.

— Примите мои соболезнования… — тихо, почти беззвучно, произнёс он, на мгновение задержав руку в воздухе, как бы желая коснуться её плеча, но так и не решившись. — Сделал всё, что мог. Но… внутренние повреждения… органы просто испепелены изнутри. Смерть была мгновенной. Он не страдал.

«Он не страдал.»

Эти слова повисли в тишине коридора, пустые и бессмысленные, как скрип двери в пустом доме.

Верея не ответила. Она не смотрела на доктора. Она уже всё поняла. Ещё там, в подземелье, в роковой миг, когда встретила его взгляд. Она чувствовала это — зияющую пустоту на том конце невидимой нити, что связывала их души. Верея оттолкнулась от стены и молча пошла прочь, шаги были беззвучны на ковровой дорожке.

Лидия, стоявшая поодаль с Дмитрием, выбежала за ней. Она не говорила ничего, не произносила утешительных фраз. Она просто шла следом, как тень, чувствуя холодное пятно горя, которое тянулось за подругой.

Она нашла её в лаборатории. В подвале нового особняка, куда успели перенести ящики с уцелевшими приборами и книгами. Воздух пахло пылью, металлом и тоской. Верея стояла посреди комнаты, спиной к двери, глядя на груду ящиков, на которых лежала его заношенный лабораторный халат.

— Вера… — тихо окликнула Лидия, осторожно подходя ближе.

Верея не обернулась. Её плечи были неестественно прямыми, застывшими.

— Он был моим всем… — её голос был тихим, хрупким, словно тонкое стекло, готовое треснуть. И оно треснуло. Слово «всем» сорвалось истерикой, которое она больше не могла сдерживать. По её бледным, застывшим щекам, наконец, покатились слёзы. Молчаливые, безудержные. — Всем, Лида. Понимаешь? Рядом… когда от меня отказалась семья. Той землёй, по которой я могла ступить, когда весь мир уходил из-под ног. Он… — она сжала кулаки, её тело содрогнулось от беззвучного спазма, — он верил в меня. Не в дочь Коробейников, не в полезный союз. А в меня. И теперь его нет. И эта земля… она снова стала зыбкой. Снова болото.

Лидия не бросилась обнимать её. Она просто подошла вплотную и встала рядом, плечом к плечу, глядя вперёд на ту же груду ящиков. Её собственная боль, её собственный «сгусток» был тих, притих перед лицом этой настоящей, чистой человеческой агонии.

— Он говорил, что твоя ярость — это ключ, — проговорила Верея, смахивая слёзы тыльной стороной ладони с жестокостью, словно хотела стереть с лица саму кожу. — Но он был неправ. Ключ — это вот это. Эта боль. Та, что они так любят. Та, что их кормит. — Она повернула к Лидии заплаканное, искажённое страданием лицо, и в её глазах горел новый, страшный огонь. — Они забрали его. Забрали у меня. Так, пусть