Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

чудовищного выбора, от унижения, где жизнь Григория, его любовь, его ум, были приравнены к политическому весу, к «необходимым элементам». Из-за сжатых, белых от напряжения пальцев вырвался тихий, прерывистый, детский стон — первый, который она себе позволила, и тотчас же подавленный. Плечи её мелко, беспомощно и неприлично дрожали, выдавленные наружу судороги горя сталкивались с холодным ужасом перед решением.

Лидия, превозмогая собственную слабость, глухую боль в обожжённых руках и тяжесть в душе, наклонилась к ней через узкий проход между креслами, и её перебинтованная ладонь, неловкая и бережная, легла на вздрагивающую спину подруги. Говорить что-либо, искать пустые слова утешения было бессмысленно, кощунственно. Она просто касалась её, делила с ней эту немую, всесокрушающую тяжесть, зная, что её собственная вина в этой боли — немала, и что предложение Матери было обращено в первую очередь, к ней, к её силе, к её аномальности.

Дмитрий стоял у камина, смотрел в огонь, но видел уже не пепел потерь и не лик погибшего друга, а отсвет будущих канделябров в пышном зале заседаний Совета, ощущал вес мундира, расшитого золотом, слышал тихий, почтительный гул голосов, затихающих при его появлении. Лицо было искажено внутренней борьбой, стыдом и жаждой, но в уголках губ, неподконтрольных воле, играла чуть заметная, предательская тень — не улыбка, а гримаса давно забытого торжества, прорвавшегося сквозь горе и усталость. Возвращение. Имя Ричарда, стёртое из списков живых. Власть. Она была так близко, что почти можно было коснуться её рукой, и этот миг был слаще, чем вся горечь утраты.

А Лидия, не отнимая руки от спины Вереи, смотрела на тот самый свинцовый футляр, что теперь лежал на коленях подруги. И он казался ей не инструментом праведной мести, а жалкой, детской игрушкой на фоне той чудовищной, многоуровневой игры, где ставками были души, а костями — судьбы целого города. И где приз был так ослепительно сладок, что ради, возможно, стоило попытаться забыть едкий, горчащий вкус пепла на губах и принять новую суть, которую ей так цинично и точно навязали.

***

А в это время, в подземной лаборатории, куда не доносились ни вздохи, ни скрипы, ни отголоски тягостных разговоров, царил иной, бесчеловечный порядок.

Воздух был стерилен и ядовит, пах формалином, окислённой медью и сладковатым, приторным дымком ладана, который не мог перебить, плотный запах тления, пропитавший каменные стены. Ричард Безупречный лежал на мраморном столе, больше похожем на алтарь для жертвоприношений, чем на место научных изысканий. Безупречный, с иголочки фрак был аккуратно срезан ножницами, обнажив грудную клетку. Но под бледной, почти фарфоровой кожей была не плоть, не мышцы и не кость, а нечто иное, чудовищное: чёрная, ветвистая, похожая на молнию паутина трещин, будто стекло, изнутри выжженное неземной энергией. В центре этой паутины зияла рваная, неровная полость, из которой сочилась маслянистая, тёмная, почти чёрная субстанция, слабо отражавшая тусклый свет ламп и источавшая тонкий, зловонный аромат распада.

Доктор Ворг, с туго забинтованной правой рукой, в которой он сжимал обломки своей изуродованной трости, склонился над телом, как гриф над падалью. Его тонкие, бескровные губы растянулись в подобии улыбки, обнажив мелкие, острые зубы. В его глазах, лишённых ресниц, горел холодный, ненасытный огонь познания.

— Восхитительно... — его шёпот был похож на сухой шелест старых, пергаментных страниц. — Энергетический некроз. Непросто горение... а мгновенная кристаллизация живой материи и последующая имплозия. Обратила саму его суть, его жизненную силу, в радиоактивную пыль. Превысила все мои модели, все расчёты... Совершенный образец деструкции.

Он кончиком тонкого, серебряного пинцета, сверкнувшего в свете лампы, осторожно коснулся края чёрной, паутинообразной структуры. Крошечный, не больше булавочной головки, фрагмент обугленной плоти рассыпался с тихим, похожим на сдавленный вздох, хрустом, оставив после себя лишь горстку тёмного пепла.

— Шесть часов агонии... Бесценные данные. Ты был тупым, прямолинейным орудием, Ричард. Грубым молотком в тонкой работе. Но твоя смерть... твоя смерть — это прорыв.

Ворг выпрямился, его перепончатые, бледные пальцы судорожно сжали обломки чёрного дерева. Он смотрел в пустоту, в задымлённый воздух лаборатории, но словно видел в ней отголосок того ослепительного импульса, тот самый след, что оставила Лидия. Разум, холодный и аналитический, уже выстраивал новые гипотезы, новые чудовищные эксперименты.

— Катализатор... Да. Но нестабильности. Неравновесия. Катализатор неравновесия. Разрушения. Распада. И она, глупенькая, даже не подозревает, на что действительно способна. — Его голос прозвучал почти с нежностью и с особым вожделением алхимика, нашедшего философский камень, который не творит, но уничтожает. И в этой тихой, подземной тишине, его слова звучали как начало новой, ещё более страшной главы в истории города.

ГЛАВА 21: СКОЛЬКО СТОИТ ЛОЯЛЬНОСТЬ?

Тишина после ухода Матери была густой и липкой, как остывающая смола. Впитывала в себя собственное дыхание, делая каждый вздох неестественно громким. Чудовищное предложение висело в воздухе отравленным маревом, и сладковатый, дурманящий запах власти смешивался с известковой пылью старинного особняка, создавая гремучую, тошнотворную смесь. Которое лежало между ними тяжёлым, незримым грузом, искушая и разъедая изнутри, как ржавчина.

Первой нарушила молчание Верея. Подняла голову, и следы слёз на щеках казались теперь всего лишь косметическим дефектом, случайной рябью на глади озера. Черты лица застыли в бесстрастной маске, отполированной годами жизни в клане Коробейников, той самой маской, которую когда-то с таким отвращением сбросила. Но в глубине глаз, таких же бездонных, как у матери, бушевала немая буря — ярость, боль и ужас перед тем бездонным цинизмом, что сквозило в каждом слове Матери.

— Ложь, — выдохнула она, и в этом одном слове была яростная, отчаянная попытка отгородиться от соблазна, отстроить плотину против наступающей ядовитой воды. — Всё та же изощрённая ложь. Подсовывает тебе самое сокровенное желание, чтобы ты сам надел на себя ошейник и назвал это свободой.

Дмитрий медленно покачал головой, не отрывая взгляда от потухшего камина, где угасающие угли напоминали раскалённые глазницы некоего древнего исполина.

— Ловушка? Несомненно. Но ложь... — он горько усмехнулся, и звук этот был похож на скрежет камня, — в её словах была чудовищная правда. Она не оправдывала поджог. Она просто констатировала износ механизма. И предложила нам стать новыми шестерёнками. Более прочными. Умными. Но шестерёнками.

— Шестерёнками? — Лидия с усилием поднялась с кресла. Тело ныло, каждый мускул кричал о перегрузке, но она выпрямилась, чувствуя, как «сгусток» внутри лениво шевелится, привлечённый вихрем их эмоций, этим ядовитым нектаром власти и отчаяния. — Предлагает нам стать соучастниками! Помочь сменить одних монстров на других, лишь