Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

моей внутренней расчётной книге она стояла выше многих других. Без Куропаткина в Петербурге наша кампания за лето и осень сложилась бы в обыкновенный учебник. С Куропаткиным в Петербурге она имеет шанс сложиться иначе.

К середине июня мне пришло ответное письмо от государя на моё харбинское письмо о Кондратенко.

Оно лежало в обыкновенном конверте серой бумаги, с собственноручной надписью «Николаю Ивановичу Гродекову, в собственные руки». Артемий принёс его утром, с почтой.

Я открыл, прочёл.

«Дорогой Николай Иванович. Я получил Ваше письмо о Кондратенко. Я его прочёл два раза. Я понял Вас. Я Кондратенко запомнил. Я Вас за Ваше письмо благодарю. Государь мой посоветовал мне, чтобы я Вам отвечал лично, поскольку Ваше письмо было обращено лично. Я отвечаю. Я хочу Вам сказать одно. У меня в моём положении бывают дни, в которые я не знаю, кому верить. В такие дни я открываю шкаф, где у меня лежат Ваши письма за три года, и я их перечитываю. Они мне в эти дни помогают. Я Вам за них тоже благодарен. Берегите себя в Хабаровске, и кланяйтесь от меня Кондратенко, когда будете ему писать. Я Вас обнимаю. Николай».

Я прочёл три раза.

У меня в груди заскребло.

Это был мой государь. Тот самый, нерешительный, набожный, с грустными глазами, обыкновенно неспособный к большому делу в большом масштабе. И одновременно человек, у которого в шкафу лежали мои письма за три года, и который их перечитывал в трудные дни.

Я подумал, что у меня впервые за три года в этой жизни появилось чувство, какого у меня раньше не было.

Я к этому человеку привязался.

Я к нему относился не как к фигуре, на которой я отрабатываю свою комбинацию. А как к человеку, к которому у меня выработалось обыкновенное человеческое отношение. С его собственными слабостями. С его собственной нерешительностью. С его собственным, обыкновенно невидимым, желанием быть хорошим.

Это меня не отвлекало от плана. План оставался. Через восемь лет манифест об отречении от власти. Через восемь лет он перестанет править. Через восемь лет он останется на престоле, но снимет с себя это бремя самодержавия.

Но теперь у меня к этому плану прибавилось что-то ещё. Я к нему относился не как к политической операции. Я к нему относился как к освобождению. Я этого человека освобожу. От того, что ему не по силам. От того, что его медленно съедает.

Это было другое отношение. И с ним план становился не комбинацией, а спасением.

Я отложил письмо. Подошёл к окну.

За окном был июньский Хабаровск. Тёплый. С зелёными яблонями в саду у соседнего дома. С криками воробьёв на крыше. С пароходным гудком от пристани. С обыкновенной жизнью, которая шла своим чередом, не зная, что у меня в кабинете сейчас лежит письмо государя императора, и не зная, что я в этом письме прочёл.

Я подумал, что у меня впереди Ляоян.

В моей советской памяти Ляоянское сражение случилось с семнадцатого августа по двадцать первое августа тысяча девятьсот четвёртого года. По старому стилю с четвёртого по восьмое. Куропаткин против Ойямы. Шесть дней боёв. И на седьмой день Куропаткин отвёл армию. Из обыкновенной для русского начальника осторожности, не доверявшей собственным силам.

В этой жизни у меня другой расклад. Куропаткин в Петербурге. На фронте Линевич. Линевич не отступит.

К августу у Линевича под Ляояном будет сто двадцать тысяч в порядке. Против, может быть, ста тридцати у Ойямы. Японцы будут атаковать. Линевич будет держать. Я ему в письмах, которые ему отправлял через май и июнь, осторожно намекал, что на четвёртый день боя у японцев обыкновенно кончается наступательный запас, и что если в этот момент не отступать, а контратаковать, то Ойяма сам отойдёт.

Я не знаю, выйдет ли. Я в моей памяти этого опыта не имел. Это была у меня гипотеза, основанная на общей логике и на знании японского характера. Я её Линевичу передал. Дальше будет он.

Я отвернулся от окна. Подошёл к столу. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Государь ответил на письмо о Кондратенко. Я его теперь не только использую. Я к нему привязался. Это другая работа. Это освобождение, а не операция».

Закрыл тетрадь.

И в этот момент в дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл Селиванов. У него в руке была телеграфная лента, ещё не разрезанная на полоски.

— Николай Иванович. От Чичагова. Срочная.

Я взял ленту.

«Хабаровск Гродекову срочно тчк сегодня в три утра по местному в проливе сухой залив миноносец стерегущий вступил в бой с двумя японскими миноносцами тчк бой длился сорок минут тчк наш миноносец потерял ход правый борт пробит две жертвы убитые шесть раненых тчк японцы оба миноносца ушли с повреждениями тчк стерегущий отбуксирован во владивосток тчк среди раненых лейтенант сергеев тяжело тчк потеря экипажа невелика тчк живы все офицеры тчк подробности почтой тчк чичагов».

Я прочёл два раза. Поднял глаза на Селиванова.

— Андрей Николаевич. Знаете, что это значит?

— В обыкновенной хронологии «Стерегущего» уже не должно быть.

— Не должно. По моей памяти «Стерегущий» погиб двадцать шестого февраля у Артура, в неравном бою с четырьмя японскими миноносцами. Погибли все, кроме двух матросов. По моей памяти этот корабль один из самых известных в истории нашего флота. О нём писали книги и ставили памятник в Петербурге.

— А сейчас он жив.

— Он сейчас не у Артура, он у Владивостока. Чичагов его перевёл в свой отряд ещё в декабре. Я ему тогда не приказывал, он сам так распорядился, посчитав, что у Артура у него своих миноносцев хватит, а у Владивостока их мало. Сейчас «Стерегущий» жив, потому что Чичагов в декабре принял правильное решение. Это не моя заслуга. Это его.

Селиванов помолчал.

— Это, Николай Иванович, у Вас сегодня второй день за полгода, в который у Вас живой остался известный исторический корабль.

— Второй.

— А сколько ещё будет?

— Не знаю, Андрей Николаевич. Я их по одному считаю. У меня впереди их много.

Селиванов помолчал. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. У меня тут к Вам один частный вопрос есть. Не сегодняшний, а вообще.

— Спрашивайте.

— У меня в кабинете лежит на полке тетрадь, в которую я последние два года иногда записываю. Не служебное. А свои мысли. О том, что у нас в крае происходит, и о том, что у нас в стране происходит. Я её