Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

отчёта по бюджету за март». Кречетову в Хабаровск — ещё короче: «Дмитрий Львович. Спасибо за порошки. Они работают. У меня сегодня обошлось без приступа в очень тяжёлый день. Кланяюсь Вам. Гродеков». Гольдману в Петербург — на условный адрес, обыкновенным частным почтовым отправлением: «Хаим Аронович. У нас здесь дело идёт по плану. Прошу Вас в свободные минуты подумать, как нам подобрать в Хабаровск двух-трёх грамотных молодых людей с типографским опытом. Я к Вам напишу обстоятельно через месяц. Кланяюсь. Г.».

Запечатал все три. Отдал Северцову на утреннюю отправку.

Лёг.

Заснул сразу.

Снов мне в эту ночь — не было. Это, я подумал, тоже хорошо. Татьяна Ивановна сегодня меня не будила. Значит, она знала, что у меня всё в порядке, и оставила меня — спать.

И я — спал.

Глава 10

В Харбине я пробыл до десятого апреля.

За эти десять дней я делал то, чего раньше, за всё время моего управления краем, ни разу не делал в таком объёме. Я писал письма.

Я писал их утром, после завтрака. Я писал их вечером, после ужина. Я писал их днём, в перерывах между разговорами с Линевичем и его офицерами. У меня к десятому апреля исписалось три толстых тетради черновиков и было отправлено шестьдесят семь писем по обыкновенной почте, двадцать четыре телеграммы по шифру, одиннадцать пакетов через курьеров. Это была половина моей работы за десять дней. Вторая половина — разговоры с Линевичем, объезды войск, инспекции по Маньчжурии-станции (через Мищенко) и по Цицикару.

Письма я писал четырём адресатам.

Первый Куропаткин. По моим расчётам, ему предстояло в ближайшие месяцы получить под своё командование Маньчжурскую армию, то есть выехать из Петербурга на фронт лично, оставив пост военного министра. По моей советской памяти это случилось в начале марта тысяча девятьсот четвёртого, и было в учебнике главной ошибкой кампании. Куропаткин был хорошим военным министром, но плохим командующим: он умел готовиться к войне, но не умел вести её. Если бы он остался в Петербурге, а на фронт уехал кто-нибудь другой, например, Линевич, кампания пошла бы иначе.

В этой жизни Куропаткин из Петербурга пока не выехал. Я этого вмешательства добился ещё в феврале, через Селиванова, который дважды телеграфировал Куропаткину частными депешами с моими мыслями. Куропаткин эти мысли принял и в начале марта государю предложения об отъезде на фронт не сделал. Он остался военным министром. Маньчжурская армия пока официально не сформирована; есть Маньчжурский корпус Линевича, на правах самостоятельной оперативной единицы под общим начальством наместника Алексеева в Мукдене. Алексеев в стратегическое управление не вмешивается.

Это было рабочее положение, которое я хотел продлить как можно дольше.

Поэтому я Куропаткину писал раз в три-четыре дня. Письма были не служебные, частные, по-дружески. Я ему рассказывал, что у меня в крае, как идёт развёртывание, как ведёт себя Линевич, какие у меня впечатления от Артура. Под обыкновенным дружеским тоном я в каждое письмо вкладывал одну строку, одну мысль, которая ему была нужна для его теперешнего положения. То «армия здесь устроена хорошо, и Вы можете быть спокойны». То «Линевич ведёт корпус так, как Вы бы сами повели, и я Вам это говорю как свидетель». То «государю в нынешнем положении нужен не выезд министра на фронт, а присутствие министра в Петербурге, потому что петербургские интриги опасней любого японского манёвра».

Это была у меня обыкновенная подсадка. Я знал, что Куропаткина в Петербурге обыкновенно осаждают с двух сторон. Безобразовская партия с одной, толкающая его на «решительные действия». Витте и Ламздорф с другой, удерживающие его от лишних движений. Между ними у Куропаткина обыкновенно нет своего противовеса. Я ему этим противовесом старался стать. Не для того, чтобы им управлять. Для того, чтобы он, выходя от Витте, не шёл сразу к Безобразову.

Второй адресат Витте.

С Витте у меня переписка была ещё более частная, чем с Куропаткиным, и ещё более тонкая. Витте был не союзник в полном смысле. Витте был союзник по линии «не безобразовская партия». Он мне сочувствовал, потому что я ему помогал бить Безобразова. Но при этом Витте был самостоятельная сила, со своими расчётами, со своим видением и со своим влиянием на государя через формально финансовую часть, а на деле через очень многое.

Я ему писал о финансовой стороне войны. О том, как у нас тратится бюджет округа, и где у нас лежат резервы. О том, как у меня идут переселенческие работы по Приамурью даже в военное время (это была частная Виттева страсть, переселение, и я ему туда подсыпал угольки). О том, как я в крае держу Виттиных людей, председателей контрольных палат, начальников железнодорожных управлений, инспекторов, и не позволяю Алексееву их шевелить.

В одном из писем я ему сообщил, между прочим, как обыкновенное наблюдение, что у меня появилось подозрение, будто за безобразовским кругом стоят не только сами Безобразов и Абаза, а ещё кто-то выше по положению. У меня по охранной страже на КВЖД некий полковник Мищенко обнаружил людей с большими деньгами, не похожих ни на охранку, ни на безобразовских прямых исполнителей. Эти люди крупно платят, мало говорят, передвигаются между Хайларом и Шанхаем. Я Витте об этом написал без всякого нажима, как обыкновенное частное соображение для его сведения.

Витте ответил мне через две недели длинным письмом, в котором об этом моём наблюдении не упомянул ни словом, а долго и сложно рассуждал об общем положении страны. Но в самой последней строке он добавил постскриптум: «Николай Иванович. По Вашему наблюдению о Хайларе и Шанхае. Я бы Вас попросил, если у Вас будет ещё что-нибудь по этому поводу, сообщить мне частным образом. Это любопытно».

Это «любопытно» у Витте обыкновенно значило, что у него самого по этому поводу есть свои сведения, и он к моим хочет их прибавить.

Я это в тетради отметил отдельной строкой: «Витте знает про великокняжеский след. Не показывает. Подтвердить через Гольдмана».

Третий адресат Гольдман.

Гольдману я писал в Петербург, на условный адрес в его аптеке, обыкновенным частным письмом, без всякой шифровки. Письма были по виду от простого приамурского жителя, который у Гольдмана два года назад был лично и попросил выслать какие-то редкие пилюли, и теперь, в благодарность за оперативную доставку, переписывается. У нас с ним за три года была отработана целая система условных слов. «Прошу выслать жасминного чая» значило, что нужно через его людей передать в Иркутск. «Прошу свежей