Фантастика 2026-86 - Женя Юркина

class="p1">Вот теперь шутку оценили, и за столом снова послышался смех. Но он стих так же быстро, как и начался, когда дверь в столовую открылась и в помещение вошли Владимир Комаров и Юрий Гагарин в сопровождении ещё нескольких космонавтов из первого отряда. На этот раз на лицах старших товарищей не было улыбок. Они прошли к столу в углу, сели и продолжили тихий, но явно напряжённый разговор.

Олег, проводив их взглядом, наклонился к нашему столу и зашептал, хотя в общем гуле его и так бы не услышали:

— А вы слышали? Поговаривают, что Комаров будет пилотировать «Союз-1». А дублёром назначили Юрия Алексеевича.

— Да ты что? — донеслось сбоку.

— Ага, — кивнул Олег, глянув на спросившего. — А ещё говорят, корабль сырой, не готов ещё, но сверху давят, гонят…

За нашим столом повисло тягостное молчание. Олег хотел ещё что-то сказать, но его перебили.

— Ты, Олежа, давай лучше ешь, — довольно серьёзно, без обычного своего балагурства, проговорил Власов и впихнул ему в руку кусок чёрного хлеба, — а не болтай. И готовься к встрече со Степановым. Ты у него теперь любимчик.

Парни фыркнули, припомнив утренние страдания Олега, и переключились на другую тему. Олег же что-то пробормотал вроде «не поминай лихо, пока оно тихо» и вернулся к еде.

А я бросил быстрый взгляд на угловой стол, за которым сидели два первых советских космонавта. Один — первый человек, который побывал в космосе, символ эпохи. И второй… человек, который станет первым космонавтом, побывавшим дважды в космосе и погибшим в ходе полёта.

В моей памяти всплыли детали того трагического дня 23 апреля 1967 года. Совсем скоро… Новый корабль «Союз-1», на который наши возлагали большие надежды, отправился в полёт, несмотря на то, что три предыдущих беспилотных запуска закончились неудачно. Сразу после старта начались проблемы: не раскрылась одна из панелей солнечных батарей, что потянуло за собой череду других отказов. Было принято решение о досрочном возвращении.

А дальше случился фатальный отказ парашютной системы. Основной парашют не вышел из контейнера, запасной запутался в его стропах. Спускаемый аппарат на огромной скорости врезался в землю. Позже конструкторы признают, что пустили его в полёт слишком рано, не доработав систему, не учтя всех нюансов. Спешка, желание успеть к юбилейной дате, технологические просчёты… Всё это привело к печальным последствиям. Такова была официальная версия, но некоторые считали, что эта история мутная и было там что-то ещё.

Поговаривали, что Комаров и сам предчувствовал недоброе, но всё равно полетел, потому что долг и дисциплина были сильнее. И глядя сейчас на его лицо, я видел, что это, скорее всего, было правдой, потому что выглядел он неважно.

Эта новость неприятно резанула моё нутро. Я полагал, что те изменения, которые уже произошли благодаря моим действиям, могли бы сместить и эту трагическую точку. Но, видимо, инерция истории была ещё слишком велика, а может, я что-то упустил.

Атмосфера за нашим столом заметно поостыла. Попытки шутить и рассказывать байки продолжались, но уже без былого огонька. Доели мы молча и так же молча отправились на послеобеденные практические занятия, где нас уже ждал майор Степанов.

— Ну что, будущие покорители космоса! Наелись? — спросил он, стоило нам появиться. — Теперь будем калории сжигать! — его глаза блеснули озорным огоньком, а губы растянулись в предвкушающей улыбке. Олег, стоявший рядом со мной, едва заметно поёжился.

Физическая подготовка началась незамедлительно. Бег, прыжки, упражнения на выносливость. Степанов выжимал из нас все соки. Мне, человеку, который знал ощущение невесомости не понаслышке, было понятно, зачем нужны все эти изматывающие тренировки. Каждая мышца должна быть готова к перегрузкам при старте и посадке, к работе в скафандре, к возвращению в земную гравитацию, которая после полёта обрушится на тело со всей своей мощью. А вот парни, как мне казалось, не все понимали важность тренировок. Ну ничего, ещё поймут.

После часа интенсивной физподготовки, когда даже крепкий Власов начал выдыхаться, настал черёд вестибулярных тренировок. Эти занятия у нас одновременно и любили, и ненавидели.

А ждали нас качели Хилова и вращающиеся кресла. Меня крутили в разных плоскостях, с разной скоростью, заставляя терять ориентацию в пространстве. Цель была одна: научить подавлять тошноту и головокружение и сохранить при этом ясность мысли. Мой прошлый опыт давал мне небольшое преимущество, потому что я уже знал, как дышать, на чём концентрировать взгляд, чтобы побороть неприятные ощущения. Другие же, особенно наши гражданские специалисты, мучились сильнее. Некоторых прямо на занятиях начинало рвать.

— Держимся, держимся! Задачу никто не отменял! — подбадривал Степанов, сам регулируя скорость вращения. Он зорко следил за каждым, отмечая наши реакции, и безошибочно определял, кто честно старается преодолеть себя, а кто просто пытается проскочить.

После вестибулярных испытаний, в наспех застиранных от рвоты комбинезонах (не все смогли сдержать порывы) нас повели на тренажёры. Это были ещё не полноценные сложные комплексы, а их упрощённые версии — макеты систем управления, где можно было отработать последовательность действий при запуске, манёврах, посадке. Ручное управление, множество тумблеров, датчиков. Я погрузился в работу с головой, на время отогнав мрачные мысли о предстоящем полёте «Союза-1».

Следующим этапом стали текущие медицинские обследования. Они отличались от отборочных и должны были проводиться ежедневно по расписанию. Медсестра внимательно измерила мой пульс, давление, проверила реакцию зрачков. Мы сдали анализы, нас взвесили, замерили все возможные параметры. Ни одна мелочь не должна была ускользнуть от внимания врачей. Вот она, настоящая работа космонавта. Это только кажется, что она состоит только из полётов в космос. На самом деле девяносто процентов времени — это вот такая рутина: подготовка, тренировки, учёба и бесконечные медосмотры.

Была у нас и работа с психологом, которая тоже теперь станет нормой нашей жизни. Но это пока были не те сложные многочасовые тесты, что появятся в будущем. Они были попроще, но не менее эффективные. Мне показывали карточки с абстрактными изображениями, просили быстро описать, что я вижу, рассказать о своих ассоциациях. Психолог, сухонькой комплекции мужчина с клиновидной бородкой, чем-то смутно напомнивший мне Чехова, внимательно слушал, изредка что-то записывая в свою тетрадь. Это была очередная проверка на стрессоустойчивость и на адекватность реакций. В космосе не место паникёрам. Любая неверная реакция может стоить жизни не только тебе, но и всему экипажу. И я понимал это лучше, чем кто-либо другой на Земле.

В конце сессии психолог посмотрел на меня поверх очков и задал очередной вопрос:

— Скажите, а почему, по-вашему, так важны полёты в космос?

Я откинулся на спинке стула, собираясь с мыслями. Вопрос был интересный.