Режиссер из 45г IV - Сим Симович

Леманский не ответил. Он смотрел через стекло в студию, где Хильда медленно опускала плечи, выходя из образа «жрицы знания». Степан уже бежал к ней, отбросив камеру, чтобы подхватить её, если ноги подогнутся от напряжения.

Владимир знал: завтра Москва проснется другой. Тысячи мальчишек будут искать в домашних кладовках проволоку и магниты. Он только что запустил цепную реакцию интереса, которую невозможно будет остановить. Наука перестала быть делом людей в серых халатах, она стала частью вечернего уюта.

— Победа, — негромко произнес Владимир, направляясь к выходу из аппаратной.

Ему не нужны были рейтинги или звонки из Комитета. Он видел картинку на мониторе и знал: этот свет пробил брешь в стене серости. Четвертый том жизни Леманского обрел свою «Формулу жизни», и эта формула работала безупречно.

Ночная Покровка куталась в сиреневые сумерки, прорезаемые лишь редкими огнями редких такси. В квартире Леманских царило то особенное молчание, которое наступает после большого сражения, когда пушки смолкли, а осознание победы еще не превратилось в шумные здравицы. Владимир стоял у окна гостиной, наблюдая, как в доме напротив одно за другим гаснут окна. Люди ложились спать, унося в сны фиолетовые росчерки молний Хильды и тихий шелест ее голоса.

В глубине квартиры послышались мягкие шаги. Алина, сменившая рабочее платье на домашний халат, вошла в комнату с подносом. Два стакана в серебряных подстаканниках и вазочка с кусковым сахаром — простая эстетика их семейного спокойствия. Она поставила поднос на низкий столик рядом с КВН-49, который теперь выглядел как уснувший вулкан.

— Юра заснул с фонариком под подушкой, — негромко произнесла Алина, присаживаясь в кресло. — Пытался понять, как свет проходит сквозь пальцы. Сказал, что завтра пойдет в библиотеку искать книгу про Эдисона.

Владимир обернулся и тепло улыбнулся жене. Он сел напротив, взял стакан, чувствуя, как тепло металла передается ладоням.

— Значит, план сработал, — отозвался он. — Если пятилетний мальчишка задумался о природе фотонов, значит, мы не зря жгли предохранители на Шаболовке.

Дверной звонок, короткий и деликатный, возвестил о приходе Кривошеевых. Степан и Хильда вошли тихо, словно боясь расплескать ту торжественную пустоту, что всегда следует за запредельным напряжением. Степан бережно поддерживал жену под локоть. Хильда казалась прозрачной в свете торшера; бледность лица подчеркивала глубину глаз, в которых всё еще мерцало отражение электрических разрядов.

— Садитесь, герои, — Владимир жестом указал на диван. — Чай еще горячий.

Степан опустился на край сиденья, потирая натруженную шею.

— Знаешь, Володя, когда мы выходили из телецентра, дежурный на проходной… старик, который обычно только пропуска проверяет… он Хильду за руку поймал. Сказал: «Спасибо, дочка. Я теперь понял, почему у меня радио в сорок первом замолчало. Про ионосферу-то ты складно объяснила».

Хильда приняла стакан из рук Алины, кивнув в знак благодарности. Ее пальцы чуть дрожали.

— Это странное чувство, — произнесла она, глядя в темный экран телевизора. — В лаборатории ты работаешь для истины. В студии — для людей. Я видела объектив камеры Степана и представляла, что это глаз всего города. Ты был прав, Владимир. Это не лекция. Это исповедь.

Алина наклонилась вперед, ее лицо светилось тихой радостью.

— Ты была великолепна в кадре, Хильда. Твой белый халат на фоне графитовых досок выглядел как доспехи. Мы создали новый образ женщины — не просто труженицы, а хранительницы тайны мироздания. Завтра все парикмахерские Москвы будут забиты: женщины захотят такую же прическу «как у того физика».

Владимир слушал друзей, но его взгляд то и дело возвращался к окну. Там, за горизонтом крыш, спала огромная страна, которая сегодня впервые получила интеллектуальную прививку нового типа.

— Это только начало, — тихо сказал Леманский. — Мы запустили механизм, который изменит систему ценностей. Телевидение станет университетом для тех, у кого нет возможности учиться. Мы покажем им космос, микромир, глубины океана. Мы сделаем интеллект самым модным товаром в Союзе.

Степан усмехнулся, потянувшись к сахару.

— А министерские? Небось уже строчат доносы, что мы «мистику» в эфир пустили?

— Пусть строчат, — Владимир отставил стакан. — Завтра Сазонов принесет сводки из Академии Наук. Я уверен, там телефон раскалился. Шепилов будет доволен: мы показали «культурный уровень» без единого упоминания лозунгов. Это — высший пилотаж пропаганды образа жизни, где человек — творец, а не винтик.

Хильда подняла глаза на Владимира. В ее взгляде больше не было страха перед прошлым. Было осознание новой, огромной миссии.

— Какая тема следующей недели? — спросила она.

Владимир подошел к полке, снял с нее томик Циолковского и положил на стол.

— Реактивное движение. Мы начнем готовить их к тому, что небо скоро перестанет быть пределом.

В гостиной воцарилась тишина. Пять человек сидели в круге света, объединенные общей тайной и общим будущим. Покровка спала, но в этой квартире на четвертом этаже уже вовсю работали двигатели новой эры. Владимир чувствовал, как послезнание из тяжкого груза превращается в ясную карту пути. Он больше не просто спасал семью — он строил цивилизацию, где свет из телевизора не ослеплял, а освещал дорогу.

Четвертый том перевалил за важную отметку. Наука стала достоянием миллионов, а Леманский — режиссером великого пробуждения. Впереди были новые эфиры, новые споры и новые победы, но этот майский вечер навсегда останется в их памяти как момент, когда формула жизни была найдена и доказана в прямом эфире.

Глава 4

Ресторан ВТО на улице Горького встретил Владимира густым, почти осязаемым ароматом коньячных паров, дорогого табака и жареной дичи. Здесь, под высокими сводами, затянутыми сигаретным дымом, ковалась и разрушалась репутация советского искусства. Массивные дубовые столы, белые накрахмаленные скатерти и официанты, скользящие между гостями с грацией придворных лакеев, создавали атмосферу закрытого клуба, где каждый шепот имел вес золота.

Владимир вошел, не снимая легкого летнего пальто, и на мгновение замер, окинув зал взглядом. Тишина не наступила, но гул голосов изменил тональность. Головы повернулись синхронно, словно по команде режиссера. Леманский, в своем безупречном костюме и с холодным спокойствием во взгляде, выглядел здесь не как гость, а как инспектор, прибывший в засыпающее имение.

В дальнем углу, за самым большим столом, восседали «львы». Пырьев, чье лицо напоминало грозовую тучу, энергично жестикулировал, что-то