Режиссер из 45г IV - Сим Симович

том его жизни в этом мире обретал свой истинный масштаб. Он закрепил успех не должностями и не премиями, а той самой синеватой искрой в глазах москвичей, которая теперь будет зажигаться каждый вечер.

Дома, на Покровке, Алина уже ждала его. Она сидела в гостиной, глядя на их собственный телевизор, который уже погас. На столе стоял остывший чай и лежали ее новые эскизы.

— Ты видел это? — спросила она, когда он вошел.

— Я видел больше, Аля, — ответил Владимир, обнимая ее. — Я видел, как твой свет вошел в их дома. Мы победили.

Он подошел к окну и посмотрел на ночную Москву. Где-то там, в тысячах квартир, люди укладывались спать, обсуждая увиденное. А в кабинете Владимира на столе лежал чистый лист блокнота, на котором он уже планировал следующую неделю. Эра телевидения началась, и он, Владимир Леманский, крепко держал в руках дирижерскую палочку этого гигантского оркестра.

Глава 3

Вечер в квартире Кривошеевых пахнул озоном, канифолью и крепким чаем с ароматом лимонной цедры. Пространство гостиной, давно превратившееся в гибрид инженерного бюро и уютного семейного гнезда, было загромождено деталями разобранных оптических приборов и чертежами. Степан Ильич, сбросив тяжелый пиджак, склонился над столом, на котором покоилась линза от старого немецкого теодолита. Хильда, прямая и собранная, протирала мягкой замшей стеклянную пластину, едва заметно улыбаясь своим мыслям.

Дверной звонок нарушил мерное тиканье настенных часов. На пороге стоял Владимир Игоревич. В руках — объемистый кожаный портфель, в глазах — тот самый холодный блеск, который предвещал очередную тектоническую сдвижку в жизни команды.

— Чай остывает, Володя. Проходи, — Степан отодвинул в сторону коробку с винтами, освобождая место на краю стола.

Леманский прошел в комнату, положил портфель на стул и сразу, без предисловий, развернул на свободном пространстве лист плотной бумаги. Это был не план съемок и не сценарий художественного фильма. На листе красовалась сложная схема, где блоки с надписями «биология», «космос» и «бытовая химия» соединялись стрелками с центральным кругом: «Человек и Вселенная».

— Мы дали людям уют, — начал Владимир, глядя на друзей. — Дали им живое лицо диктора и ощущение дома. Теперь пора дать им смысл. Телевидение не должно быть просто развлекательным фоном. Нужно сделать его величайшей аудиторией в мире.

Хильда отложила замшу и внимательно посмотрела на схему. Педантичный ум физика мгновенно вычленил структуру.

— Это просвещение, Владимир. Лекторий? — Хильда вопросительно приподняла бровь. — На Шаболовке и так читают лекции. Скучно, сухо, академично. Люди выключают аппараты.

— Именно поэтому читать будем не мы, а наука сама по себе, — Владимир выпрямился, чеканя слова. — Нам нужно шоу. Зрелище, где молния бьет в штатив, где клетка под микроскопом пульсирует, как сердце, где обычный чайник становится пособием по термодинамике. И вести это должен не старый профессор в пыльном галстуке.

Взгляд Леманского остановился на Хильде. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шипением закипающего на кухне самовара. Степан медленно разогнул спину, переводя взгляд с друга на жену.

— Нет, — коротко и твердо ответила Хильда, качнув головой. — Публичность — это не для меня. Прошлое… документы… Владимир, вы сами знаете, как опасно привлекать внимание к латышке из Риги, которая слишком хорошо разбирается в цейсовской оптике.

— Прошлое сгорело в пятидесятом, Хильда Карловна, — Владимир подошел ближе, голос стал мягче, но сохранил стальную убедительность. — У вас безупречный паспорт и репутация ведущего консультанта телецентра. Но главное не в этом. Вы обладаете даром объяснять сложное так, что даже Юрка с Ваней замирают. Вы не просто ученый, вы — проводник.

Степан нахмурился, потирая натруженную ладонь.

— Володя, риск велик. Прямой эфир. Каждое слово на виду. А если кто из старых «знакомых» узнает почерк? Или акцент?

— Акцент добавит шарма, — отрезал Леманский. — Мы назовем программу «Очевидное — невероятное» или «Формула жизни». Мы покажем опыты, которые в школах только на картинках видят. Степан сделает макросъемку. Мы заглянем внутрь вещей. Пенсионер поймет, как работает его радиоприемник, а школьник влюбится в физику навсегда. Это — формирование нового поколения, Степа. Нам нужны Гагарины, а они рождаются не из учебников, а из мечты.

Хильда встала и подошла к окну. За стеклом сияли огни вечерней Москвы, мирной и все еще немного наивной. Прошлое действительно казалось далеким, почти нереальным, спрятанным за слоями новой, благополучной жизни.

— Вы хотите превратить науку в магию, — произнесла она, не оборачиваясь.

— Я хочу превратить знание в достояние, — поправил Владимир. — Без скуки и назидания. Только факты, свет и чистота эксперимента.

Степан подошел к жене, положил тяжелую руку на хрупкое плечо.

— Если Володя задумал — не отступится. Да и я буду рядом, за камерой. Глаз с тебя не спущу, Хильда. Любой сбой — картинку перекрою.

Хильда долго молчала, наблюдая за игрой света на линзе теодолита. Внутри нее боролись инстинкт самосохранения и та самая неугасимая страсть исследователя, которая когда-то заставляла работать в подвалах разрушенного Берлина.

— Первой темой будет природа электричества, — наконец сказала она, оборачиваясь к Владимиру. — Но мне нужны приборы. Настоящие. Катушки, разрядники, вакуумные трубки. Никакого реквизита из папье-маше. Наука не терпит лжи.

Владимир коротко кивнул. Победа была одержана.

— Завтра Алина начнет рисовать эскизы лаборатории. Степа, готовь макрокольца для объективов. Мы покажем стране, как рождается молния.

На кухне свистнул самовар. Напряжение в комнате разрядилось, сменившись деловой суетой. Леманский сел за стол, вынимая из портфеля блокнот для набросков сценария. Четвертый том жизни обретал новую грань — интеллектуальную мощь, способную изменить сознание миллионов. В сиянии настольной лампы три человека склонились над бумагой, проектируя будущее, где знание становилось самой большой ценностью.

Мастерская Алины превратилась в полигон для испытания новых визуальных смыслов. На мольбертах, где обычно расцветали импрессионистские пейзажи Валентиновки, теперь теснились чертежи, больше напоминавшие схемы футуристических лабораторий. Владимир стоял посреди комнаты, сжимая в руке остывшую трубку, и наблюдал, как жена наносит резкие, угловатые линии на лист плотного ватмана. В воздухе, помимо привычного скипидара, витал запах жженой бумаги и амбиций — Леманский требовал невозможного: соединить строгость Академии наук с эстетикой грядущего космического века.

— Пойми, Аля, — Владимир провел ладонью над эскизом, — нам нужно пространство, которое само по себе транслирует