Пустой II – часть 1 - Артемий Скабер

из домов на пороге сидела женщина в сером платье, и к её юбке прижимался ребёнок лет шести. Он смотрел на меня. Лицо у него было взрослое. Не по чертам, а по выражению — глаза, которые уже знают, что такое голод.

Я перевёл взгляд дальше. Над одной из крыш сидел мужик, спокойно, будто на скамейке, ноги свесил вниз. В руке у него было что-то длинное, то ли палка, то ли короткий лук. Он смотрел на площадку. Когда я вошёл, он не пошевелился, но я почувствовал, как его взгляд задержался на мне.

У одной из стен на корточках сидели двое подростков чуть младше меня. Они что-то делили. У одного в руках был свёрток в тряпке, у другого — глиняный черепок с чем-то тёмным. Они тоже подняли глаза на меня. Один из них мне улыбнулся. Улыбка была кривая, она обнажила крупные передние зубы.

Я ровным шагом вышел к середине площадки и встал у обугленного пятна. Стоял с копьём концом к земле, мешок на левом плече, правая рука свободна.

Считал.

Мужик на крыше — один. Подростки у стены — двое. Женщина с ребёнком — не угроза, но если будет крик, выбегут другие. Из правого тёмного прохода смех стал тише. Слушают. Не подходят сразу. Ждут, что я сделаю.

Из тёмного прохода вышли двое. Один впереди, второй чуть сбоку и сзади, как ходят те, кто давно работает в паре.

Из прохода влево, того, что с лотками, вышел третий. Он не торопился, двигался вдоль стены. С крыши, спрыгнул мужик. Спрыгнул легко, не подгибая колен. Приземлился в шагах десяти от меня.

Четверо.

И тогда я почувствовал давление. Слабое, которое только тронуло моё зерно сбоку и тут же ушло. Стадия Ростка… Все четверо.

В руинах любой из них, вышедших на нашу деревенскую площадь, был бы тем, перед кем расступался Тарим. Любой из них убил бы Эира, не считая удары. А здесь они стояли передо мной.

Слабый росток, самый край ступени, только что переползли. Может быть, у одного чуть глубже.

— Куда идёшь, малец? — спросил тот, что вышел из тёмного прохода первым. Голос у него был хриплый.

— Мимо, — сказал я.

— Мимо нас не ходят, — сказал он. — У нас тут есть правило: кто мимо, тот и платит.

— Платить нечем.

— Нечем? Значит есть чем, — он улыбнулся. Зубы у него были не все и жёлтые. — Мешок снимаешь. Копьё кладёшь. Куртку тоже. Идёшь дальше в чём стоишь. Мы добрые сегодня, ноги не трогаем.

Я не двигался и считал расстояния.

Первый — шесть шагов. Второй — за ним, восемь шагов. Третий, что у лотков, — десять, но он шёл по дуге, и через пульсаций десять будет с другой стороны. Четвёртый, прыгнувший с крыши, — десять шагов.

Если они навалятся одновременно — мне конец. Меня не убьёт первый удар, меня задавят четыре пары рук. Повалят, и дальше не важно, какая у меня ступень и какие у меня знаки. Слабый росток, помноженный на четыре на узкой площадке, против одного с десятой ступенью зерна… Это смерть.

Значит, не давать им навалиться одновременно. Держать дистанцию копья. Уходить так, чтобы между мной и каждым следующим был кто-то из них. Бить тогда, когда у одного хотя бы на мгновение открывается бок.

Я сделал короткий шаг назад и влево. Теперь первый и второй были у меня прямо, третий из-за лотков — справа спереди, а тот, что с крыши, оказался у меня по левую руку, ближе. Если он рванёт первым, я приму его на копьё. Если нет — буду работать против двух из тёмного прохода, держа третьего краем зрения.

— Гляди какой, — сказал тот, с крыши. Голос у него был мягкий, почти ласковый. — Знает, как ставить ноги. Охотник?

Кивнул.

— Это хорошо. Охотники всегда вкусные.

Он шагнул. Я ткнул копьём не в него, а в первого, того, что с жёлтыми зубами. Не в полную силу и без знака, только сталью Ксура. Прямой короткий укол в плечо, чтобы он сделал шаг назад и сбил темп второму. Сталь чиркнула по его рукаву, прошла кожу и ушла обратно. Жёлтозубый дёрнулся, отступил на полшага, ругнулся длинно и грязно.

Но это сбило ему атаку. Второй за ним наткнулся на его спину и выругался тоже. Тот, с крыши, был уже близко. Я развернул копьё концом с шипом и ткнул ему в бедро снизу. Тупой шип не пробил, но врезался в мясо, и тот на пульсацию перестал быть прыгающим, а стал стоящим.

Я вернул копьё наконечником вперёд, шагнул в сторону, разворачиваясь так, чтобы между мной и третьим, который шёл по дуге от лотков, оказался тот, с крыши. Использовал его как стену.

— Бей сразу! — крикнул жёлтозубый.

Они двинулись разом. Я не дал им сомкнуться. Шаг назад, шаг в сторону, разворот, удар древком в висок ближнему сбоку. Тот свалился на колено.

В этот момент тот, с крыши, обошёл сбоку быстрее, чем я ждал. Его рука перехватила древко моего копья. Не у наконечника, а у середины. Хват сильный. Я почувствовал его Росток через древко. Чужое зерно толкнулось в моё, как вода толкается в плотину.

Щелчок. Левее центра. Знак. Непробиваемость. Не для удара, а для рук. В кисти, в пальцах на древке. Сжать так, чтобы хват, который у меня сейчас есть, выдержал. Зерно ответило криво. Знак прошёл, но прошёл с пропуском. Почувствовал, как вмятина забрала у активации часть силы. Хват у меня всё-таки удержался. Древко не вырвали.

Жёлтозубый бросился вперёд. Второй из прохода — тоже. Третий, обходивший от лотков, был уже в трёх шагах справа. Я не успевал. Первый удар у меня уйдёт в того, кто близко, второй — тот, кто рядом, а на третьего и четвёртого у меня не останется противодействия. Меня собьют с ног, и дальше будет то самое, о чём говорил Брен. Однажды кого-то нет, и никто не вспоминает, как его звали.

— Убрались.

Голос пришёл сбоку. Все четверо остановились. Жёлтозубый замер с уже занесённой рукой. Тот, с крыши, разжал хват на моём древке. Третий, у лотков, опустил руки. Я повернул голову на голос, не двигая копьём, не убирая стойку. Из тени у дальнего дома вышел человек.

Не очень высокий, но шире в плечах, чем эти, но не такой, как Ксур. Возраст — лет под сорок. Лицо