Механизатор 82 - Андрей Вершинин

никто не следит. Хоть весь растащи. Его и так уже все растащили, там половины нет. Просто в вашем случае оно на склад вернётся, а не в чужой сарай.

Это было главное.

Я ему предлагал не украсть. Я ему предлагал прибыль без риска — сделать так, чтобы то, что и без него разворуют, попало к нему в книгу и улучшило его собственную отчётность.

Кочергин долго молчал.

Потом сходил к стеллажу — не к тому, дальнему, а к ближнему, — покопался и принёс какую-то деталь, положил на стол.

— Уплотнение. — Он подтолкнул свёрток ко мне. — Одно. Больше нету, и не проси. И это ты у меня не брал.

Я взял. Это было кольцо в промасленной бумаге, новое, заводское.

Одно уплотнение из четырёх нужных. Ерунда, казалось бы.

Но я тридцать лет занимался этим ремеслом и знал, что означает первая уступка. Она означает, что человек согласился с тобой разговаривать.

— Спасибо, Пал Иваныч.

— Иди уже.

Я дошёл до двери и обернулся.

— А если каретка с того ДТ живая окажется — я вам её притащу и в книгу впишем. Договорились?

— Притащи сперва.

— Притащу.

Я вышел на крыльцо и постоял, щурясь.

Солнце уже поднялось как следует, и по двору тянулись длинные тени. От фермы шёл пар, и оттуда доносился женский крик и звяканье бидонов — первая дойка кончалась.

Одно уплотнение. И разрешение поковыряться в металлоломе, которое, если разобраться, никакое не разрешение, потому что на том остове действительно все ковырялись кому не лень.

Но было ещё кое-что. Кочергин теперь знал, что я не попрошайка. Что я прихожу с предложением.

Хороший день начинался.

Обгорелый ДТ стоял за оградкой машинного двора, в бурьяне, и было его почти не видно.

Я продрался к нему через прошлогодний репейник.

Он был страшный. Кабина выгорела дотла и стояла ржавыми рёбрами, движка не было вообще, капот кто-то отломал и унёс. Гусеницы обе на месте — их не унесёшь.

Я обошёл, присел.

И вот тут я первый раз за два дня выругался вслух и от души.

Потому что ходовая была на месте.

Вся. Обе гусеницы, все четыре каретки, катки — грязные, ржавые снаружи, но целые. Никто их не снял, потому что снять каретку — это работа на полдня с домкратом и кувалдой, а все, кто сюда лазил, приходили за тем, что откручивается быстро.

Три года. Каретка. В сорока метрах от трактора, которому она нужна.

Я сел прямо в бурьян и захохотал.

Потому что вот она, вся система, в одном флаконе. Гнидин посадил трактор и объявил его мёртвым. Бригадир не проверил. Ремонтники не полезли. Завскладом ответил «нету». Три года машина стоит без дела, а рядом, за забором, в крапиве, лежит то, что её оживит, — и никому в голову не пришло связать одно с другим.

Не воровство. Не саботаж. Просто никому не надо.

— Ты чего ржёшь?

Я обернулся.

Мишка стоял по ту сторону бурьяна с папиросой и смотрел на меня с искренним интересом.

— Каретку нашёл.

— Где?

— Вот.

Мишка полез через репейник, встал рядом, посмотрел.

— Так она ж на списанном.

— И что?

— Так он списанный.

— Миша. — Я поднялся, отряхнулся. — Он списанный три года. Его в металлолом сдадут. Вместе с кареткой, которая мне нужна сегодня.

Мишка подумал. Он думал секунд пять, честно и напряжённо, и я видел, как в нём борются два соображения: с одной стороны, брать со списанного — вроде нельзя, а с другой — а почему, собственно, нельзя.

— А не вломят? — спросил он наконец.

— Кочергин в курсе.

— Так он же сказал, что нету!

— Он сказал, что на складе нету. — Я пошёл к мастерской за инструментом. — На складе и нету. А тут — есть.

Мишка догнал меня через десять шагов.

— Слышь, Петруха. А тебе на кой это всё?

Я остановился.

Хороший вопрос, кстати. Правильный. И отвечать на него надо было аккуратно — не «чтобы поднять колхоз», не «чтобы всем показать», а так, чтобы двадцатидвухлетний тракторист Мишка Загорулько понял и поверил.

— Мне на нём работать. — Я двинулся дальше. — Всё лето. Каждый день. Ты представляешь, что такое всё лето на убитом тракторе?

— Ну.

— А я представляю. Он тебя сожрёт. Ты будешь по три раза на дню под ним лежать, ты будешь на солнце матюгаться, ты выработку не сделаешь, тебе денег не заплатят, и ещё виноват будешь. — Я двинулся дальше. — Я лучше три недели сейчас упрусь, зато потом сяду и поеду.

Мишка шёл рядом и молчал.

Потом сказал:

— Логично.

Это, кажется, было его любимое слово.

Каретку мы снимали вдвоём до самого обеда.

Это, я вам скажу, работа. Сначала надо разбить грязь, которая за годы стала камнем. Потом отпустить болты, которые прикипели намертво, — а прикипели все восемь. Потом выпрессовать ось.

Мы поливали керосином, ждали, били кувалдой через медную выколотку, снова поливали. Один болт сорвали и потом полчаса высверливали. Второй пошёл, но с таким скрежетом, что Мишка выругался и сказал, что у него зубы заболели.

Я работал и получал удовольствие.

Не в переносном смысле. Мне было физически хорошо. Спина держала, руки слушались, и когда я в третий раз занёс кувалду, до меня дошло, что я вообще не устал — вспотел, но не устал.

Мишка выдыхался быстрее меня.

Он вообще оказался хороший работник, но с браком: он не умел долбить в одну точку. Ему становилось скучно. Через двадцать минут однообразия он начинал ныть, отвлекаться, рассказывать байки и предлагать плюнуть и пойти покурить.

Я это в нём узнал сразу. У меня такой работал, Витёк, лет пять. Талантливый, всё в руках горит, а как только надо просто нудно делать одно и то же — всё, кончился человек.

Таких лечат не уговорами. Таких лечат тем, что дают им кусок, где надо думать.

— Миш, — сказал я, когда он в четвёртый раз потянулся за папиросами. — Слушай, я тут не соображу. Как думаешь, ось выбивать или прессом давить?

Мишка немедленно бросил папиросы.

— Прессом надо. — Он полез смотреть. — Только пресс в мастерской, а её туда не дотащишь.

— А если рычагом?

— Не, рычагом сорвёшь. — Он азартно завозился. — Слышь, а давай я тебе сейчас приспособу сварю? Из уголка, вот