Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Перетянешь — сожрёшь пальцы и подшипники направляющего колеса. Недотянешь — она тебе соскочит на первом же крутом повороте.

И надевать ты её будешь вот так же, как сегодня. Только в поле. И в грязи.

Я выставил тридцать пять и решил, что после первого дня подтяну.

В четвёртом часу мы опустили трактор с чурбаков.

Он встал на две гусеницы, ровно, без перекоса, и это было первое, что я в нём увидел красивого.

— Ну! — Мишка отступил на шаг и полюбовался. — Красота же.

Красота была относительная. Трактор по-прежнему стоял без стёкол, с прогрызенным сиденьем и разбитой приборкой.

Но он стоял на гусеницах. И перестал быть грудой.

— Теперь топливная.

— Ой.

— Что «ой»?

— Да там дрянь одна. — Мишка сплюнул. — Соляра три года стояла, она ж скисла.

Она и правда скисла. Мы слили из бака литров сорок — вонючей бурой жижи с водой и осадком, — и я его потом ещё дважды промывал чистой соляркой, которую Мишка натаскал из бочки на четвёртой бригаде, и последний раз слитое было уже почти прозрачным.

Фильтры я вычистил и промыл. Новых не было, но старые оказались бумажные, и я их аккуратно продул и поставил обратно, зная, что это на две недели, не больше.

С форсунками возились дольше.

Их пришлось снимать, а потом искать, на чём проверить, и стенда в мастерской не было — точнее, был, но неисправный, и уже года четыре как. Пришлось делать по-дедовски: собрать форсунку с трубкой, прокачивать вручную рычагом подкачки и смотреть на факел.

Три из четырёх дали нормальный распыл. Четвёртая лила струёй.

— Распылитель кончился. — Я щёлкнул по корпусу ногтем. — Надо менять.

— Нету распылителей, — тут же сообщил Мишка. — Ни у кого.

— У Кочергина есть.

— Так он не даст.

— Даст.

Я взял форсунку и пошёл на склад.

Кочергин выслушал, посмотрел на форсунку, повертел в руках.

— Один распылитель. — Я положил форсунку на стол. — И я вам вторую каретку приволоку. Ту, что обещал. Она целая, я её вчера смотрел.

Он поставил форсунку на стол.

— Ты, Лыткин, торгуешься как цыган на ярмарке.

— Я не торгуюсь, Пал Иваныч. Я меняюсь.

— А разница?

— Разница в том, что торгуются на цену, — объяснил я, — а меняются на пользу. Вам каретка на склад — прибыль. Мне распылитель — трактор поедет. Никто внакладе.

Кочергин посмотрел на меня как-то по-новому.

Я к этому взгляду ещё вернусь, потому что это был первый раз, когда взрослый мужик в этом колхозе посмотрел на меня без снисхождения. Просто как на человека, с которым имеет смысл разговаривать.

Он молча слез с табурета, ушёл в глубину склада и вернулся с коробочкой.

— Расписывайся.

— Так вы ж говорили — не положено.

— Положено, — буркнул он. — Аварийный ремонт. Бумажка будет.

Он вписал распылитель в книгу и придвинул мне ведомость.

Я расписался и вышел на крыльцо, и мне хотелось смеяться.

Аварийный ремонт. Вот же ж. Оказывается, было можно. Просто три года никто не оформлял.

Аккумулятор мы взяли с «Беларуси», которая стояла в мастерской разобранная и до июня всё равно никуда не собиралась. Взяли с ведома завмастерской, который сначала поворчал, а потом махнул рукой: бери, только верни.

Масло я слил и залил свежее — тоже выпрошенное, тоже по мелочи, тоже с обещаниями.

Ремни Мишка приволок откуда-то в субботу утром. Генератор нашёлся в куче на задах мастерской — снятый, но рабочий, я его перебрал и продул.

И вот к полудню тридцатого апреля мы стояли перед ДТ, и делать было больше нечего.

Всё, что можно было сделать без запуска, было сделано.

— Ну чего. — Голос у Мишки сел. — Крутим?

Вокруг собралось человек восемь.

Не знаю, откуда они взялись. Я работал, никого не звал, но слух по мастерской прошёл, и мужики подтягивались по одному, как бы мимо, как бы по делу, и потом оставались.

Гнидин тоже пришёл.

Я его в первый раз увидел вблизи: мужик лет тридцати пяти, рыхлый, с мокрыми глазами, из тех, у кого вечно всё не задалось не по своей вине. Он встал позади всех и молчал, и по его лицу было видно, что он очень, очень хочет, чтобы трактор не завёлся.

Я его понимал. Если эта железка сейчас поедет, то получится, что три года она стояла из-за него.

— Крутим, — сказал я.

Залез в кабину, сел на фуфайку, брошенную поверх прогрызенного сиденья.

Проверил рычаги. Нейтраль. Подкачал топливо рычагом — раз двадцать, до упругости. Приоткрыл декомпрессор.

И повернул ключ.

Пускач затрещал.

Пускач на ДТ — это отдельный маленький бензиновый двигатель, который раскручивает большой дизель, и он у меня схватился с третьей попытки — зачихал, потом застучал, потом взвыл на своих оборотах.

Мужики за спиной загудели.

Я дал пускачу поработать, прогреться. Потом включил передачу на редукторе, и маховик пошёл, и дизель начал проворачиваться — тяжело, с натугой, выдавливая из себя трёхлетнюю спячку.

Я закрыл декомпрессор.

Он схватил на второй секунде.

Хлопнул, выбросил из трубы столб чёрного дыма — жирного, как из паровоза, — потом ещё раз, потом затрясся весь, и я поймал ручку подачи и придержал обороты, и он вышел на них, и пошёл, и загудел.

Ровно.

Я сидел в кабине и слушал, как работает СМД-14, и у меня почему-то щипало в глазах, и я списал это на дым.

Мужики орали.

Я потом много раз вспоминал этот момент — не подвиг какой-нибудь, не собрание, не драку, а вот именно это: как восемь человек посреди двора орут и хлопают друг друга по спинам оттого, что заработала железка, которую три года считали покойником.

Мишка приплясывал. Прямо приплясывал, честное слово, с папиросой в зубах.

Я поработал минуты три на средних, слушая. Стук был — из-под клапанной крышки, ровный, характерный. Зазоры. Ерунда, отрегулирую вечером. Дыма многовато, но это первый запуск после долгой стоянки, это нормально, продышится.

Заглушил.

Стало очень тихо.

— Ну ты дал, — выдохнул кто-то.

— Три года стоял, — подхватил другой. — Три года, а тут за четыре дня.

— Так его никто и не смотрел.

— А чего его смотреть, если Гнидин сказал…

И вот тут все обернулись на Гнидина.