Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Аркадия Павловича я разглядел как следует впервые.

Он стоял на крыльце клуба, над людьми, — крупный мужик лет пятидесяти в хорошем драповом пальто и в шляпе, единственной шляпе на всё село. Лицо у него было гладкое и уверенное, и говорил он хорошо: не по бумажке, громко, с правильными паузами.

— … и в этом году, товарищи, — говорил председатель, — перед нашим хозяйством стоят серьёзные задачи. Продовольственная программа, принятая партией, требует от каждого из нас…

Я слушал вполуха и смотрел на него.

В первой жизни я его почти не знал. Ну председатель и председатель, начальство, оно всегда где-то наверху. Помню, что его в восемьдесят пятом или шестом сняли, и он куда-то уехал.

А сейчас я смотрел на него глазами человека, который тридцать лет продавал технику и повидал всяких начальников.

И видел совершенно понятный тип.

Он не хозяин. Хозяин смотрит на своё хозяйство, а этот смотрел на людей — не как на работников, а как на зрителей. Он проверял, слушают ли. Он делал паузу и ждал, отреагируют ли. Ему было важно, как он выглядит.

Такие обычно очень хорошо отчитываются наверх и очень плохо решают на месте. Такие держат вокруг себя удобных, а неудобных выдавливают. И такие панически боятся выглядеть глупо при людях.

Полезное знание, подумал я. Пригодится.

— … добиться высоких показателей на весеннем севе, — заканчивал председатель, — и достойно встретить…

Дальше я не слушал, потому что увидел Людку.

Она стояла у крыльца сельпо, метрах в тридцати, с двумя подружками.

Я её узнал сразу и мгновенно — раньше, чем сообразил, кто это.

Господи.

Вот что странно устроено в человеке: я двадцать лет прожил с Тонькой, у меня был сын, у меня потом была женщина в райцентре, с которой я десять лет провёл в общем-то счастливо. А Людку Тихонову я помнил всю жизнь, все сорок шесть лет, и вспоминал её раза три в год, и каждый раз с досадой.

Потому что в той жизни у нас ничего не было.

Мы потанцевали два раза в мае, и один раз я её проводил, и потом я подрался с Витькой и получил горбинку на нос, а Людка через две недели уехала на курсы в район, а когда вернулась, у меня уже была Тонька и Тонька уже была беременная.

И всё. И больше ничего.

Она стояла и смеялась чему-то, запрокинув голову. В светлом плаще, с волосами, которые ветер трепал во все стороны, и она их всё время убирала со лба и всё время не успевала.

Двадцать лет. Ей сейчас двадцать лет.

Мне шестьдесят восемь.

Я стоял и смотрел на неё, и во мне происходило что-то невнятное и сложное. С одной стороны — тело у меня было двадцатидвухлетнее, и оно на неё отреагировало быстро и недвусмысленно. А с другой — я смотрел на эту девчонку и видел ребёнка. Совсем молоденькую, с круглыми щеками, с этими её растрёпанными волосами.

И меня накрыло нежностью такой силы, что я растерялся.

Ей двадцать лет, и она понятия не имеет, что у неё впереди. Она сейчас думает про танцы, про плащ, про то, идёт ли ей причёска. И она смеётся, потому что первое мая и солнце.

— Петь. — Мишка проследил мой взгляд и заржал. — Ну ты глазами-то не так лупай, а то вывалятся.

— Отстань.

— Не, ну а чего. — Он пихнул меня локтем. — Иди подойди.

— Пойду.

— Прям сейчас?

— А чего тянуть?

И пошёл.

Вот что даёт возраст, так это отсутствие мандража.

Двадцатидвухлетний Петька Лыткин к красивой девушке подходил, как на минное поле: краснел, суетился, лихорадочно придумывал, что сказать, и говорил в итоге глупость. Я это про себя помнил прекрасно.

А мне было шестьдесят восемь, и я за свою жизнь провёл тысячи разговоров с людьми, от которых мне что-то было нужно. И знал главное правило: не надо ничего изображать. Надо просто говорить с человеком, как с человеком.

— Здравствуй, Люда.

Она обернулась.

И вот тут я поймал момент, ради которого, наверное, всё и затевалось.

Она посмотрела на меня — сначала мельком, привычно, как смотрят на знакомое лицо. А потом задержала взгляд. И у неё поменялось выражение.

Совсем чуть-чуть. Но я это увидел.

Потому что перед ней стоял не тот Петька, которого она знала с седьмого класса. Стоял парень, который смотрел на неё спокойно, весело и без всякой паники.

— Здравствуй. — Она убрала волосы со лба. — Ой, а ты чего такой… — поискала слово, — серьёзный?

— Работал много.

— Это ты трактор чинил, да? — вмешалась одна из подружек. — Нам Нинка говорила, ей брат рассказывал. Который три года стоял?

— Который три года стоял.

— И он поехал?

— Поехал.

— Врёшь!

— Сходи посмотри, — предложил я. — Он у мастерской стоит, чистый, как в кино.

Девчонки засмеялись.

Людка смотрела на меня и улыбалась, и я видел в её глазах спокойный, ясный интерес — тот самый, который в первой жизни я то ли не заметил, то ли не поверил.

— А ты сегодня в клуб придёшь? — спросил я.

— Приду.

— Тогда танцуем.

Она вскинула брови.

— Прямо-таки танцуем?

— Прямо-таки. — Я развёл руками. — Первый танец мой. Договорились?

И вот тут она сделала то, чего я не ожидал.

Она чуть склонила голову набок, оглядела меня с ног до головы — с ботинками, начищенными по случаю праздника, с пиджаком, который мать вытащила из сундука и отгладила, — и сказала:

— А ты нахальный стал, Лыткин.

— Стал, — согласился я.

— С чего это?

— Помолодел.

Она фыркнула и засмеялась, и подружки засмеялись, и я пошёл прочь, пока хорошо.

Уходя, я знал совершенно точно: она смотрит мне вслед. Это тоже была наука из другой жизни — уходить первым, пока разговор на подъёме.

Мать перехватила меня у клуба.

Она стояла с тремя товарками, и, судя по тому, как они замолчали при моём приближении, обсуждали как раз меня.

— Петя. — Мать поймала меня за рукав. — Ты помнишь тётю Валю?

— Здравствуйте.

Тётя Валя оказалась дородной женщиной в цветастом платке, и она осмотрела меня с таким выражением, с каким на рынке осматривают телушку.

— Возмужал, — вынесла она вердикт. — Возмужал, Марфа. Ты гляди, какие