Механизатор 82 - Андрей Вершинин

Финт.

Я отклонил голову — чуть, лениво почти, — и его кулак прошёл где-то у виска, обдав ветром. Он шагнул левой ногой, как всегда шагал, и стал заводить правую.

Правая просвистела над плечом.

А он оказался ко мне боком, вытянутый, с рукой на отлёте, и я его ударил.

Один раз. Под рёбра справа.

Кулак у меня прошёл коротко и глухо, и отдало в запястье, и я успел подумать, что бью, наверное, слабо.

Не слабо.

Витька сложился пополам, отступил на шаг и стал хватать ртом воздух, и лицо у него сделалось детское.

Стало очень тихо. Где-то за клубом лаяла собака, и было слышно, как в клубе играет музыка, приглушённая стенами.

— Вить. — Я шагнул ближе. — Дыши. Через нос дыши, отпустит.

Он поднял на меня глаза.

Я думал, там будет злость. Злости не было. Была обида — та самая, детская, у которой отняли что-то положенное по праву.

Я протянул ему руку.

Он не взял.

— Ну как хочешь. — Я убрал руку.

Он разогнулся — медленно, держась за бок, — и посмотрел на крыльцо. Там стояли человек двадцать и молчали.

Потом посмотрел на меня.

— Ты где так научился? — спросил он хрипло.

Отличный вопрос.

Действительно, где. Двадцатидвухлетний Петька Лыткин драться не умел совершенно — он умел бестолково махать руками, за что регулярно и получал.

— В армии.

— Врёшь.

— Вру, — согласился я.

И вот тут он неожиданно хмыкнул.

Прижимая бок, скривившись, — но хмыкнул.

— Ладно. — Витька поморщился. — Ладно, Лыткин.

Он взялся за мотоцикл, откатил его от крыльца и завёл со второго толчка. Мотор затрещал, потом взвыл.

— Карбюратор посмотришь? — крикнул он, перекрывая треск.

— Посмотрю!

Он кивнул и уехал.

С крыльца спустился Мишка. У него было такое лицо, будто он выиграл в лотерею.

— Петруха. — Он схватил меня за плечо. — Петруха! Ты чего это было⁈

— Ничего не было.

— Как ничего⁈ Ты его одним! Он же! Он же в прошлом году Кольку Дудника! — Мишка захлебнулся. — Ты где так научился⁈

— В армии.

— Врёшь!

— Вру.

Мужики обступили. Хлопали по спине, что-то говорили. Кто-то совал папиросу. Кто-то предлагал выпить — и вот тут я твёрдо отказался, и на меня посмотрели с уважением и с сожалением одновременно.

Я стоял в этой толпе, слушал и понимал, что за две с половиной секунды стал в этом селе другим человеком.

И ещё я потрогал переносицу.

Она была ровная.

Никакой горбинки. И не будет — по крайней мере от Витьки Журавлёва первого мая восемьдесят второго года. Сорок с лишним лет я носил на лице след одной проигранной драки, а теперь его не будет вообще.

Мелочь, а приятно.

Людка вышла на крыльцо через минуту.

Пробилась через мужиков, встала передо мной, оглядела с ног до головы, и лицо у неё было злое.

— Ты дерёшься, что ли?

— Уже нет.

— Больно?

— Мне — нет.

Она посмотрела на мои костяшки — я показал, они были целые, — и почему-то от этого разозлилась ещё больше.

— Дурак. — Она мотнула головой. — Все вы дураки. Первое мая, а они дерутся.

— Люд.

— Что?

— Пойдём отсюда, — предложил я.

Она осеклась.

— Куда?

— Куда-нибудь, — сказал я. — Тут душно, накурено и все орут. А на улице весна.

Она смотрела на меня, и я видел, как в ней борются два соображения: с одной стороны, надо бы обидеться и уйти, а с другой — весна, и вечер, и вот он стоит.

— Только недолго, — сдалась она наконец.

— Как скажешь.

Мы пошли вниз по улице, и клуб остался за спиной, и музыка постепенно стала тише.

А в дверях клуба, я это видел краем глаза, стояла Тонька Игнатьева в зелёном платье и смотрела нам вслед.

Глава 6

Улица шла вниз, к речке, и мы шли по ней молча.

Людка держала руки в карманах плаща и смотрела под ноги. Я тоже смотрел под ноги, потому что грязь была везде, а у неё туфли.

— Давай сюда. — Я взял её за локоть, переводя на сухое место у забора.

Она позволила себя перевести и локоть не отняла.

Так мы и пошли дальше, и я держал её под руку, и это было, если честно, лучшее, что случилось со мной за две жизни.

Клуб гудел за спиной. Потом перестал гудеть.

Стало слышно другое: где-то в конце улицы брехала собака, у Сорокиных мычала корова, и над всем этим стоял ровный весенний звук — вода. Она текла везде: в канавах, под мостками, по колеям. Апрель сходил.

— Ты правда его один собрал? — спросила Людка.

— Не один. Мишка помогал. И Пашка Гуров.

— Пашка? — Она удивилась. — Он же маленький.

— Он ключ хорошо держит.

Она хмыкнула.

— А зачем тебе это?

Второй раз за неделю мне задавали этот вопрос, и я опять не знал, как ответить коротко.

— Потому что могу, — выдал я наконец.

— И всё?

— И всё. — Я подумал. — Знаешь, как это… Вот когда ты умеешь что-то, а вокруг лежит и никто не делает. И оно тебя грызёт. Просто грызёт, и всё, и ты идёшь и делаешь, чтоб перестало.

Людка помолчала.

— У меня так с витриной, — выпалила она вдруг.

— С какой витриной?

— В сельпо. — Она смутилась. — Там банки стоят как попало. Тушёнка со сгущёнкой вперемешку, и всё пыльное. Я один раз всё переставила по-своему — по рядам, и этикетками вперёд, и протёрла. Красиво стало.

— И?

— И тётя Клава наорала, что я лезу. — Она пожала плечом. — А потом сама так делать стала.

Я засмеялся.

— Ну вот. Это оно и есть.

— Что «оно»?

— То самое. Когда грызёт.

Мы дошли до конца улицы и вышли к реке.

Речка у нас была так себе — Кулунда, вернее её приток, метров десять шириной, летом местами по колено. Но сейчас, в конце апреля, она шла полная, тяжёлая и мутная, вровень с берегами.

Мостки стояли по колено в воде.

Мы остановились.

Луны не было, но небо уже такое — майское, — когда ночь не совсем ночь: