Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— Кочегаром. — Она сложила штопку в корзинку, аккуратно, по одной вещи. — А чего ты про них?

— Да так. Мимо шёл.

Мать посмотрела на меня.

Потом встала, взяла керосинку и понесла её к печке — то есть занялась делом, чтобы не смотреть мне в лицо.

— Он пьёт, — сказала она в сторону. — Он всегда пил, а последние года три вообще. Верка с ним мучается.

— Бьёт?

— А тебе зачем?

— Мам.

— Бьёт, — сказала мать. — Ну а чего ты хочешь. Пьяный он дурной.

Я сидел на табуретке в носках и смотрел, как она поправляет заслонку.

— И что, никто ничего? — спросил я.

— А что тут сделаешь?

— Ну, в милицию.

Мать обернулась.

И посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сказал что-то настолько глупое, что даже неловко.

— Петя, — сказала она. — Ты чего. Это ж семья.

— И что?

— Ничего. — Она задула керосинку. — В чужую семью не лезут. Она сама с ним живёт, никто её не держит. Захотела бы — ушла.

— Куда?

Мать не ответила.

Она постояла в темноте — я слышал, как она стоит, — и потом сказала уже совсем другим голосом, тише:

— Некуда ей уходить, Петя. Родители померли, брат в Абакане, у него своих пятеро. И дети.

— Сколько?

— Двое. Мальчик и девочка. Девочка маленькая совсем.

Она ушла за занавеску.

Я посидел ещё немного и тоже лёг.

Лежал на своей панцирной кровати, положив руки под голову, и смотрел в темноту, и спать не хотелось совершенно.

Думал я про Людку — про то, как она сжала мне рубашку в кулаках. Потом про фильтры, которых надо два и которых нигде нет. Потом опять про Людку.

И где-то на самом краю, уже проваливаясь, подумал: а девочку-то как зовут.

И заснул.

Глава 7

Второго мая было воскресенье, и я его проспал до девяти.

Проснулся оттого, что в окно било солнце, и минуты три лежал, соображая, что случилось с миром. Мир изменился радикально: за одну ночь он высох.

То есть не весь, конечно. Но улица за окном была уже не кисель, а просто грязь, а на бугре у Кузнецовых пробилась зелень — настоящая, наглая, ярко-зелёная.

Первое мая прошло, и включилась весна.

Мать была на дойке. На столе стояла кринка, накрытая полотенцем, и записка не записка, а так — она мне всегда оставляла что-нибудь на видном месте, чтобы было понятно, что она обо мне подумала. Сегодня это была миска с яйцами, четыре штуки, отваренные вкрутую.

Я съел все четыре, выпил молока и пошёл в мастерскую.

В воскресенье там никого не должно было быть.

Там было четверо.

Мужики сидели у ворот на брёвнах и курили. Мишка, Гнидин, ещё двое — Сорокин, кажется, и один незнакомый, молодой совсем.

При моём появлении разговор оборвался.

— О. — Мишка привстал. — Вот он.

— Здорово.

— Здорово, здорово. — Мишка сиял. — Ты чего пришёл-то? Воскресенье же.

— Стекло хочу вставить.

— Стекло?

— Ну. — Я кивнул на трактор. — Кабина без стёкол. Поеду в поле — надует.

Мужики переглянулись.

Тут надо понимать: в кабине ДТ-75 стекло — это роскошь на грани неприличия. Половина тракторов в колхозе ездила с фанерой вместо бокового, а на дверях сплошь и рядом висел брезент. Вставлять стекло в мае, когда тепло, — это как чистить сапоги перед выходом в поле.

— Ты давай, — одобрил Гнидин осторожно. — Ты это… ты давай.

Он вообще после пятницы разговаривал со мной очень аккуратно.

— Стекло где брать будешь? — спросил Сорокин.

— Не знаю ещё.

— В сельпо оконное есть, — подал голос молодой. — Тонкое. Но резать надо.

— А кто режет?

— Да Верка в клубе резала, когда витрину делали. У неё стеклорез есть.

Верка. Ага. Значит, Верка в клубе, у которой стеклорез.

Я это запомнил и полез в трактор.

Мы провозились до обеда.

Собственно, работать особо было не над чем — трактор ходил, движок работал. Я перебрал воздушный фильтр, вычистил поддон, подтянул то, что за первые часы работы ослабло, и полез смотреть гидравлику, которая мне не нравилась.

И вот тут потихоньку начало происходить то, чего я не ожидал.

Мужики стали подходить.

По одному, как бы мимо. Постоят, посмотрят, что-нибудь спросят, скажут что-нибудь и уйдут. Через час их у трактора было уже трое, и они начали спорить между собой про распределитель.

А ещё через полчаса Сорокин сказал:

— Слышь, Петь. А посмотри у меня коробку, а? Гудит.

Вот оно. Началось.

— Посмотрю. — Я не вылез из-под капота. — Только не сегодня. Сегодня свою доделаю.

— А завтра?

— А завтра работа.

— Ну после работы.

Я вылез.

Сорокину было лет сорок, и смотрел он выжидательно, но безо всякой корысти: у нас так принято, помочь.

В первой жизни я бы согласился. Пошёл бы вечером после смены, провозился три часа, получил спасибо. А назавтра попросил бы кто-то ещё, и потом ещё, и к июню я стал бы человеком, который всем чинит, а сам ездит на убитом тракторе.

Так и было, кстати. И на фирме потом было то же самое, только в масштабе побольше: я лет до пятидесяти половину времени работал бесплатно на людей, которые технику покупали у других.

— Коля. — Он был Коля, я вспомнил. — Давай так. После работы посмотрю. Только с тебя пол-литра.

Сорокин удивился.

— Так это… а чего сразу пол-литра-то?

— А того, что я после смены не отдыхать пойду, а под твою коробку лезть.

Он помолчал.

— Ну ты даёшь, — выговорил он наконец. — Свои же люди.

— Свои, — согласился я. — Потому и говорю честно, а не после.

Сорокин пожевал губами. Посмотрел на трактор, на меня, опять на трактор.

— Ладно. — Сорокин крякнул. — Пол-литра так пол-литра. Только ты посмотри как следует.

— Как следует и посмотрю.

Мишка потом отвёл меня в сторону.

— Ты чего? — зашипел он. — Ты у Кольки-то зачем взял? Он же нормальный мужик!

— Нормальный.

— Так а чего?

— Миш. — Я вытер руки. — Скажи, ты когда-нибудь чинил чужое за спасибо?

— Ну.

— И сколько раз?