Механизатор 82 - Андрей Вершинин

я почти сразу понял, что там подшипник вторичного вала. Разбирать надо, а разбирать в мае, перед севом, — самоубийство.

— Коль. — Я вылез, вытирая руки. — Плохие новости.

— Ну?

— Подшипник. Разбирать надо.

Сорокин помрачнел.

— А до осени?

— До осени доездишь. — Я показал на кожух. — Только на второй не работай. На третьей и на первой ходи, а вторую вообще не трогай. И масло проверяй каждый день, а то он там металлом сыплет.

— А если тронуть?

— Если тронуть — до июля. Потом развалится, и полетит всё.

Сорокин почесал в затылке.

— Понял.

Сорокин полез в дом и вынес поллитровку.

Я взял.

Пить я её не собирался — я вообще в этой жизни решил почти не пить, потому что в первой на этом деле подрастерял немало. Но не взять было нельзя: сам назначил цену.

Сунул бутылку в карман телогрейки и пошёл домой.

А в понедельник вечером пришёл Гуров.

Пришёл в семь, как договорились, и — вот это было главное — пришёл трезвый. Не то чтобы свежий: лицо серое, руки подрагивали. Но трезвый.

И Пашку привёл.

Мы растопили горн. Горн не топили года полтора, и он дымил, и тяга не шла, пока Гуров не полез рукой в дымоход и не выгреб оттуда птичье гнездо вместе с половиной кирпича.

— Вот. — Он показал кирпич. — Хозяева.

Дальше я на два часа перестал существовать.

Потому что тут работал он, а я подавал.

Он сначала долго смотрел на оторванное ухо кронштейна — трогал пальцами, ковырял ногтем, зачем-то нюхал. Потом буркнул: «Литьё, серый чугун, я так и думал». Потом заставил меня зачищать площадку до блеска, и когда я зачистил, посмотрел и сказал зачищать ещё.

Потом он грел.

Грел долго, минут сорок, постепенно, поворачивая деталь щипцами и глядя на цвет. Пашка качал мех — я показал ему, как, и он потом качал не отрываясь, серьёзный, как на экзамене.

— Рано варить. — Гуров повернул деталь щипцами. — Пусть возьмёт.

— А как поймёте?

— По цвету.

— А если ошибётесь?

Он посмотрел на меня почти с жалостью.

— Не ошибусь.

И не ошибся.

Варил он красиво. Я в сварке понимаю средне — так, на уровне «прихватить и не отвалится», — а он вёл шов ровно, с проваром, и накладку посадил так, что она легла как родная, без зазора.

Закончив, он не бросил деталь остывать, а обложил её чем-то, что притащил Пашка, и сказал, что до утра пусть стоит в тепле, а завтра будет как новая.

— А зачем в тепле? — спросил Пашка.

— Чтоб не лопнула. — Гуров обкладывал деталь тряпьём. — Чугун быстрого не любит. Ты его быстро остудишь — он тебе весь шов по краю и порвёт.

Пашка кивнул.

Он смотрел на отца, и на лице у него было такое, что я отвернулся.

Я расплатился, как обещал. Пять рублей — по тем деньгам за два часа работы это было прилично, даже щедро.

Гуров взял, повертел бумажку, сунул в карман.

— Ну. — Он сунул бумажку в карман. — Пойду.

— Степан Егорыч.

— А?

— У меня ещё будет. — Я не смотрел на него. — Не сегодня. Через неделю, две. Кузов у прицепа варить, там дыра.

Он постоял.

— Ну. — Он потоптался. — Позовёшь.

И ушёл.

Пашка задержался — собирал инструмент, хотя я его не просил.

— Дядь Петь.

— М?

— А он два часа не пил.

Я разогнулся.

Пацан стоял с ключом в руках и смотрел в сторону, и уши у него горели.

— Знаю.

— Он давно так не…

— Паш.

— Что?

— Иди домой. — Я забрал у него ключ. — Поздно.

Он ушёл.

Я потушил свет в мастерской, закрыл ворота и постоял немного во дворе.

Кронштейн лежал в тепле, обложенный тряпьём и песком, и остывал медленно, как положено.

Дома мать увидела бутылку в кармане телогрейки и подняла брови.

— Это что?

— Заработал.

— За что?

— Коробку смотрел Сорокину.

Мать взяла бутылку, повертела и поставила в шкаф.

— Пить будешь?

— Не.

— А чего взял?

— Пусть стоит. — Я пожал плечами. — Пригодится.

Она посмотрела на меня, и я увидел, что она хочет что-то сказать, и не говорит.

— Мам?

— Ничего. — Она отвернулась к печке. — Ничего, Петя. Просто отец так же говорил.

— Как?

— «Пусть стоит, пригодится». — Она загремела заслонкой. — У него в шкафу три года бутылка стояла. Он её на свои поминки и оставил, получается.

Я сидел за столом и молчал.

— Ешь давай.

Глава 8

Наряд давали в шесть утра, у конторы, под навесом.

Мужики подтягивались, курили, переминались. Лобанов стоял у столба с записной книжкой и раздавал.

— Дудник — на дальнее, за логом. Мещеряков — туда же, вторым. Сорокин…

Сорокин выдвинулся.

— Сорокин, ты на Сухом бугре.

— На Сухом? — Сорокин помрачнел. — А я ж туда на второй не заеду.

— А чего на второй?

— Так там подъём.

— Ну на первой заедешь.

— На первой я до вечера ползти буду.

Лобанов поднял глаза от книжки.

— Коля. — Лобанов улыбнулся. — Ты бороновать едешь или со мной разговаривать?

Мужики хмыкнули. Сорокин посопел и отошёл.

Я стоял и смотрел.

Ни разу не слышал, чтобы он орал. Всегда вот так, вполголоса, при всех — и человек уже на ступеньку ниже, чем стоял. А придраться не к чему, тебе же вежливо ответили.

— Лыткин, — уронил Лобанов, не глядя в книжку.

— Здесь.

— На Кривой лог.

Кто-то за спиной коротко присвистнул.

Кривой лог. Тот самый, где Гнидин три года назад сел по уши. Восемь вёрст от усадьбы, подъезд паршивый, а в низине вода стоит до июня.

Лобанов ждал вопроса. Он приготовил ответ, я это видел по лицу, и ответ у него был хороший — наверняка что-нибудь про то, кто на что учился.

А я не спросил.

— Бороны какие? — спросил я вместо этого.

— Что?

— Бороны, говорю, какие дадите? Зубовые или сетчатые?

Лобанов моргнул.

— Зубовые.

— Сколько звеньев?

— Двенадцать.

— Мало. — Я прикинул. — На семьдесят пятый двенадцать — это я полдня буду