Механизатор 82 - Андрей Вершинин

у меня в голове держались плохо. — Плюс достать его надо. А если ты его вовремя не долил и у тебя насос схватило…

— Ну?

— Ну и стоишь неделю.

Мужики притихли.

— Так это. — Кто-то поскрёб в затылке. — Всё равно ж не запомнишь.

— А я и не запоминаю. — Я показал тетрадь. — Я записываю.

Мишка отобрал её опять, полистал.

— Слышь. — Мишка полистал ещё. — А если её потерять?

— А ты не теряй.

Ржать перестали, но подкалывать не перестали. Недели две мне при каждом удобном случае предлагали записать что-нибудь в тетрадочку. Особенно старался Гнидин — он вообще после той истории с кареткой держался ко мне поближе и подхалимничал, и это было противно, но полезно.

А потом случилось интересное.

Числа десятого мая ко мне подошёл Мещеряков — тот самый, который вставал на дальнем, — и спросил, нет ли у меня лишней тетрадки.

— Есть. А зачем?

— Да так. — Он помялся. — Я вот думаю… у меня движок греется. И я не пойму, когда началось. То ли на прошлой неделе, то ли раньше.

Я отдал ему тетрадь.

А ещё через день у меня встал Гнидин.

То есть не у меня, а вообще — но встал он на моём поле, куда его перекинули после обеда, и встал капитально: заглох и не завёлся.

Я подъехал.

Он ковырялся в топливной, весь чёрный, и матерился.

— Не подаёт, — сказал он, увидев меня. — Ни хрена не подаёт. Я уже и фильтр продул, и трубки скидывал.

— Бак смотрел?

— В баке полно.

— А отстойник?

Гнидин посмотрел на меня.

— Какой отстойник?

Я слез, открыл тетрадь — она у меня лежала в кабине, в целлофане, — и нашёл запись от третьего мая.

«Слил отстойник. Воды грамм двести. Откуда — не понял. Проверить через неделю».

— Вот, — показал я. — У меня третьего было двести грамм воды в баке. Я слил. Ты когда последний раз сливал?

— Да я вообще… — Гнидин заморгал. — А зачем?

— А затем, что вода тяжелее солярки, она внизу собирается. И на неровном ходу её подхватывает и гонит в насос.

Мы слили его отстойник.

Оттуда пошла ржавая жижа — не двести грамм, а с литр, наверное, — и Гнидин смотрел на это, приоткрыв рот.

— Откуда это⁈

— Да из бочки, откуда. — Я закрутил пробку. — Она у нас под открытым небом стоит. По стенкам конденсат, плюс через горловину заливает.

— Так а чего ж нам её…

— А ничего. Сливать надо. Раз в неделю, пробкой снизу. Полминуты.

Мы прокачали ему систему, и трактор завёлся с третьей попытки.

Гнидин стоял и вытирал руки.

— Слышь, Петь, — сказал он. — А ты это… запиши мне, что ли. Ну, что когда делать.

Я записал ему на листке из тетради: слить отстойник, продуть фильтр, проверить масло, подтянуть то-то и то-то. Восемь пунктов.

Он сложил листок вчетверо и убрал в нагрудный карман.

А через три дня, когда я приехал на стан, увидел этот листок приколотым к стенке вагончика.

Кто-то приколол. Не он — он бы не стал.

И под ним кто-то химическим карандашом дописал девятым пунктом: «Не пить за рулём».

Через неделю тетрадки вели трое. Через месяц — половина бригады, и Лобанов на планёрке зачем-то говорил про «инициативу товарища Лыткина», как будто это была его инициатива.

Но это всё было потом.

А шестого мая, на второй день боронования, к вечеру на бригаду приехала Зина.

Я в это время лежал под трактором.

Услышал сначала машину — председательский УАЗ, — потом голоса. Вылез, вытер руки.

У вагончика стояла женщина с папкой.

Лет тридцати с небольшим. Невысокая, плотная, в тёмной юбке и в куртке, накинутой поверх кофты. Волосы забраны назад. Ничего особенного, если по первому взгляду.

Но она стояла посреди грязного полевого стана и делала вид, что ей тут нормально, — а на ногах у неё были городские туфли, и она в них уже влезла по щиколотку.

— Кто закрывает наряды? — спросила она.

— Учётчик, — отозвался Дудник. — А он уехал.

— Куда?

— В усадьбу.

Она открыла папку.

— Хорошо. Тогда сами. Дудник?

— Ну я.

— За вчера сколько?

— Восемнадцать.

Она записала.

— Мещеряков?

— Четырнадцать, — повинился Мещеряков. — Я вставал.

— Сорокин?

— Шестнадцать.

Она дошла до меня.

— Лыткин?

— Двадцать один.

Ручка остановилась.

Зина подняла голову.

— Сколько?

— Двадцать один.

— За смену?

— За смену.

Она посмотрела на меня, потом на трактор, потом опять на меня.

— Это ДТ-семьдесят пятый?

— Он.

— С какими боронами?

— Пятнадцать звеньев зубовых.

Зина помолчала. Губы у неё шевельнулись — она считала.

— На пятнадцати звеньях… захват двенадцать, скорость семь… — Она смотрела мимо меня, в сторону поля. — Двадцать три должно быть. За десять часов хода.

— Двадцать один.

— Вот и я про то. Значит, часа полтора стояли.

— Час двадцать. — Я не стал спорить. — Разворотов много, участок кривой. И заправлялся.

— Заправлялись в поле?

— Из бочки. Мне бочку привозят.

— Кто?

— Мишка возит.

Зина что-то пометила в папке.

— А расход какой? — спросила она.

И вот тут я понял, что она меня проверяет.

Не подозревает. Именно проверяет — как проверяют человека, который сказал что-то неожиданное и надо понять, случайно или нет.

— На гектар или на смену? — уточнил я.

Она подняла бровь.

— На гектар.

— Литров восемь с половиной. Может, девять.

— А норма?

— Норма одиннадцать.

— Почему у вас меньше?

— Потому что двигатель отрегулирован. — Я загнул палец. — Форсунки чистые, зазоры выставлены, воздушный фильтр не забит. И я на низких оборотах не таскаю.

Зина закрыла папку.

Она смотрела на меня секунды четыре, и я стоял и смотрел в ответ, и мужики вокруг молчали и ничего не понимали.

— Как вас по отчеству? — спросила она.

— Сергеевич.

Она моргнула.

— Простите. Вы моложе выглядите.

— Я и есть моложе. — Я вытер ладонь о штаны. — Двадцать два.

— Двадцать два, — повторила Зина.

Потом кивнула сама себе, повернулась и пошла к машине. Прошла шагов пять, остановилась и обернулась.

— Лыткин.

— Да?