Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— В неделю?

Мишка помолчал.

— В неделю.

— Кому?

— Тебе-то что?

— Мне интересно.

Он сплюнул.

— Никому. Себе.

— Двадцать литров солярки в неделю себе? — Я оглядел его. — У тебя мотоцикл дизельный, что ли?

— Я продаю. — Мишка вздёрнул подбородок. — Продаю, понял? По рублю за литр. Двадцать рублей в неделю. И не смотри на меня так.

— Я никак не смотрю.

— Смотришь!

Он был на взводе. Он ждал, что я сейчас начну его стыдить, и заранее злился.

— Миш. Сядь.

— Куда сяду?

— Да куда хочешь. Вон на обваловку.

Мы сели на земляной вал в темноте. Мишка достал папиросы, закурил, и я закурил, и стало видно только два огонька.

— Ну давай. — Он пыхнул папиросой. — Говори.

— Что говорить?

— Ну, что воровать нехорошо.

— Воровать нехорошо, — согласился я.

Мишка фыркнул.

— И всё?

— А что ты хочешь услышать? Ты и сам знаешь, что нехорошо. Ты вон подпрыгнул, когда я подошёл.

Он молчал.

— Мне другое интересно. Тебе двадцать рублей в неделю зачем?

— В смысле — зачем? Деньги.

— У тебя зарплата сколько?

— Ну, сто двадцать. Со всеми делами сто сорок.

— И тебе не хватает?

Мишка затянулся.

— Не хватает.

— На что?

И вот тут он начал говорить.

Не сразу — сначала отругивался, потом сказал «да чего ты лезешь», а потом всё-таки начал.

У него была мать. Мать жила в Ужуре, болела и требовала лекарств, которых в аптеке не было и которые доставали через знакомых, а знакомые брали втридорога. Ещё у него был брат, младший, который в армии, и брату надо было посылать. Ещё была девка в райцентре, к которой он ездил и перед которой хотел выглядеть.

И ещё он пил. Не запойно, но регулярно, и это тоже стоило денег.

Сто сорок рублей. И четыре дырки, в которые эти сто сорок уходят.

— Ясно, — выговорил я, когда он замолчал.

— Что ясно?

— Что двадцать литров тебя не спасут.

— Спасают пока.

— Пока. — Я затоптал окурок. — А потом поймают.

— Не поймают.

— Поймают, Миш. — Я повернулся к нему. — Не сегодня, так в августе. Придёт ревизия, посчитает остатки, увидит недостачу — и начнут искать. И найдут не заведующего нефтехозяйством, который тут по-крупному ворует, а тебя с канистрой. Потому что ты мелкий и тебя удобно.

Мишка молчал.

— Он ворует? — спросил он наконец.

— А ты как думаешь?

— Да я не знаю. Говорят.

— Вот и я не знаю. Но недостача в конце года будет, и списать её на кого-то надо.

Мы посидели.

— И чего мне делать? — спросил Мишка.

Хороший вопрос.

Я мог бы сказать: перестань воровать. Он бы кивнул и не перестал, потому что мать в Ужуре и брат в армии никуда не денутся.

— Работать.

— Так я и работаю!

— Ты работаешь плохо.

Мишка вскинулся.

— Чего⁈

— Плохо. — Я загнул палец. — Ты хороший механизатор. Может, лучший в бригаде после Семёныча. У тебя руки соображают быстрее головы, ты железо чувствуешь. И ты за месяц сделал вполовину меньше, чем мог.

— Ты чего…

— Ты в понедельник опоздал на два часа. Во вторник ушёл в обед и не вернулся. В среду ты был с похмелья и полдня сидел в тени. — Я говорил спокойно, без нажима. — Я не в упрёк. Я к тому, что если бы ты эти часы отработал, у тебя бы вышло рублей на сорок больше в месяц. Без всякой солярки и без риска.

Мишка сидел и сопел.

— Сорок, — повторил он.

— Сорок. И это по нынешним расценкам. А если по-нормальному считать…

Я осёкся.

Потому что мне в голову пришла мысль, от которой я сам себе не обрадовался.

Мысль была такая, что её не додумывать надо было, а гнать.

Здесь ведь никто не считает, кто сколько сделал. Есть норма, есть учётчик, который её пишет. И выходит, что отсидеть смену выгоднее, чем отработать.

А если считать по-честному…

— Что? — спросил Мишка.

— Ничего. Потом.

Мы договорились так.

Он ставит канистру на место и завтра выливает солярку обратно — я на этом настоял, хотя он и ругался, что дурь.

Я ему не сдаю.

А он две недели работает так, как умеет: приходит вовремя, не уходит в обед, не пьёт в будни. Две недели. И если через две недели у него не выйдет прибавки — он делает что хочет, и я больше не лезу.

— А если выйдет? — спросил Мишка.

— Тогда продолжаешь.

— Скучно.

— Зато не сядешь.

Он подумал.

— Ладно. — Он сплюнул. — Две недели.

Мы пожали руки, и он потащил канистру обратно, и матерился всю дорогу.

А на следующее утро я в первый раз поговорил с агрономом.

Он приехал на поле сам, без вызова, часов в одиннадцать. На «козлике», за рулём сидел его же шофёр.

Агронома звали Виктор Андреевич Лапин. Лет сорока пяти, сухой, чёрный от солнца, в кепке и в плаще, накинутом на плечи, хотя было тепло.

Я его помнил смутно. Помнил, что он был в колхозе долго и что его уважали, а потом он то ли уехал, то ли умер.

Он вылез из машины, посмотрел на поле, потом на меня, потом опять на поле.

Молча взял в горсть земли и растёр.

— Глубина какая?

— Восемь.

— А по агроплану?

— Шесть.

Лапин повернулся ко мне.

— И почему восемь?

Вот тут, конечно, надо было думать быстро.

Потому что я действительно шёл на восьми, и шёл сознательно, и объяснить это было можно, но объяснение было длинное и наглое.

— Земля тяжёлая. — Я показал на борозду. — На шести я по верху иду, а под верхом плита. Она с осени слежалась.

— Ну?

— Ну и семена лягут на эту плиту. Всходы будут неровные.

Лапин смотрел на меня.

— Ты откуда знаешь про плиту?

— Копнул.

— Где?

— В трёх местах. Вон там, там и на краю у лога.

— Показывай.

Мы пошли по полю.

Я ему показал все три места, где втыкал лопату, — они были помечены, я воткнул рядом палки, потому что знал, что кто-нибудь