Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— Восемнадцать у Дудника.

— А у Дудника «эмтэзэшка», ему восемнадцать не потянуть. — Я говорил ровно, глядя ему в переносицу. — Он с ними на подъёме встанет и будет ждать, пока его дёрнут. Я его в прошлом году видел.

Никакого прошлого года я, конечно, не видел. Но звучало убедительно.

Лобанов молчал секунды три.

Вокруг стояло человек двадцать, и все слушали, и все были не про обиду, а про сцепку.

— Возьми пятнадцать, — выговорил он наконец.

— Пятнадцать возьму.

Он захлопнул книжку.

Пятнадцать звеньев — это, между прочим, была победа.

Не потому что три лишних звена что-то решали, а потому что это была первая вещь, которую Лобанов сделал не по-своему.

Мишка догнал меня у машинного двора.

— Слышь. Ты как это?

— Что «как»?

— Ну вот это. — Он изобразил рукой что-то неопределённое. — Он тебе Кривой лог, а ты ему — бороны.

— А что я должен был?

— Ну… — Мишка задумался. — Обычно орут.

— И что, помогает?

— Не.

— Ну вот.

Мы шли по двору.

— Миш. Ты с ним когда-нибудь спорил?

— Сто раз.

— И как?

— Да никак. — Мишка сплюнул. — Он тебе улыбнётся, а потом ты месяц на самой дальней делянке.

— А про технику с ним спорил?

Мишка подумал.

— Не.

— Ну и не спорь про своё место в бригаде. Про места он всё знает, он на этом сидит. А про сцепку ни хрена не знает. Про сцепку с ним спорить безопасно.

Мишка остановился посреди двора.

— Слышь. — Мишка сощурился. — А ты откуда такой умный?

— Из деревни.

— Не, серьёзно.

Я посмотрел на него.

Он был не дурак совершенно и второй день ходил вокруг меня кругами.

— Миш. Я в апреле чуть не помер.

Он остановился.

— Как помер?

— Так. — Я пожал плечами. — Пришёл со свадьбы, лёг и подумал, что вот так и живу. И как-то мне это разонравилось.

Это была чистая правда, между прочим. Просто не вся.

Мишка постоял, переваривая.

— Ну ты даёшь, — протянул он уважительно. — Философ.

И отстал.

На Кривой лог я выехал в семь.

Восемь километров на ДТ с пятнадцатью звеньями — это час. Гусеничный быстро не ходит, он ходит уверенно.

И вот этот час был лучшим в моей второй жизни.

Земля лежала слева и справа, подсохшая сверху, и парила. Жаворонков было столько, что звенело в ушах. Один висел прямо над капотом и никак не отставал, и я минут десять ехал и на него смотрел, вместо того чтобы смотреть на дорогу.

Стекло я вставил накануне. Кривое, резал сам, один угол сколол, Мишка ржал. Но оно было.

Двигатель работал ровно.

Это, знаете, такая штука, которую человеку не из железа не объяснишь. Сидишь и слушаешь машину, которую сам собрал. Она гудит, а ты про неё всё знаешь: и что вон там подтекает, и что подшипник до осени, а дальше менять, и что масло в четверг посмотреть.

Не чужая. Своя.

Я довёл её до участка, развернулся, зацепил бороны и пошёл первый гон.

К обеду я закрыл двадцать один гектар.

Это была хорошая выработка. Не рекорд — рекорды на бороновании ставят на «Кировцах», у которых ширина захвата вдвое, — но для семьдесят пятого хорошая, крепкая выработка.

Причём я не гнал.

Я вообще не собирался ничего доказывать в первый день. Просто у меня трактор шёл ровно, не перегревался, не глох на развороте, и мне не приходилось каждые сорок минут вылезать и что-нибудь подтягивать.

А остальные вылезали.

Я это видел с моего участка: на соседнем поле работал Гнидин, и он за утро вставал трижды. Один раз надолго, минут на сорок — что-то у него было с гидравликой, он ковырялся, потом ездил куда-то, потом опять ковырялся.

К обеду на дальнем встал Мещеряков — совсем встал, и за ним поехал тягач.

Я обедал, сидя на гусенице.

Мать дала с собой хлеб, сало, два яйца и бутылку молока, заткнутую газетной пробкой. Я всё это съел с таким аппетитом, какого не помнил уже лет тридцать, и потом ещё минут пятнадцать сидел, курил и смотрел на поле.

Поле было хорошее.

Я не агроном, конечно, но тридцать лет наслушался от фермеров, которым продавал железо, — они мужики обстоятельные и любят объяснять покупателю, зачем им твоя борона. Суглинок тяжёлый, но структура живая, и влагу держит.

Такое поле должно давать центнеров двадцать пять.

Давало двенадцать.

Журнал завёлся сам собой, вечером, и вообще случайно.

Я поставил трактор на дворе, полез глянуть на ночь — подтекает правая гидролиния. По капле.

И стою как дурак и вспоминаю: а вчера текло?

Не помню.

А позавчера?

Тоже не помню.

Вот это и разозлило. Память ведь врёт. Всегда врёт, и главное — с уверенностью: тебе кажется, что помнишь, ты даже спорить готов, а там каша из трёх дней.

У меня склад был на четыре тысячи позиций. И правило: если чего-то нет в компьютере — значит, нет вообще. Не «Витя вроде брал», не «я помню, привозили». Только запись.

Тетрадь нашлась в мастерской. Общая, в клеточку, без обложки; кто-то в ней вёл какие-то столбики и бросил на середине.

Я вырвал исписанное, сел на верстак и расчертил.

«5 мая. Боронование, Кривой лог, 21 га. Гидролиния правая — течь, капля в минуту. Подтянул. Проверить 6-го».

Три строчки.

Ржали над этой тетрадкой недели две.

Первым заржал Мишка.

— Ты чего это? — Он заглянул через плечо. — Ты пишешь?

— Пишу.

— Про что?

— Про трактор.

Мишка захохотал так, что сбежались.

— Мужики! — заорал он. — Мужики, идите сюда! Петруха трактору письма пишет!

Собралось человек пять. Тетрадку отобрали, передавали из рук в руки, читали вслух с выражением.

— «Гидролиния правая, течь, капля в минуту», — выводил Дудник, страшно веселясь. — Капля! В минуту! Петь, ты её что, с секундомером считал?

— Считал.

— Да ну?

— Ну а как. — Я забрал тетрадь. — Капля в минуту — это литр в неделю.

— Да ладно.

— Посчитай.

Дудник посчитать не смог, но виду не подал.

— Ну литр. И чё?

— А то, что литр масла — это рубль с чем-то. Не помню сколько. — Я и правда не помнил, цены восемьдесят второго