Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— Да постоянно.

— А тебе за это хоть раз что-нибудь было?

— Ну, наливали.

— Наливали, — повторил я. — Ты чинишь, а тебе наливают. И ты весь вечер пьяный, а машина у человека ездит. Хорошая сделка?

Мишка открыл рот.

Закрыл.

— Слышь. — Мишка почесал в затылке. — А я как-то и не думал.

К четырём часам я освободился и пошёл в клуб — искать Верку со стеклорезом.

Дорога шла мимо колодца.

И у колодца стояла Тонька.

Она набирала воду — крутила ворот, — и делала это неправильно: держалась слишком близко к оси и работала одними руками, вместо того чтобы навалиться корпусом.

Я подошёл и молча взялся за ручку.

— Ой. — Тонька дёрнулась. — Не надо, я сама.

— Сама так сама.

Я не отпустил.

Мы докрутили вдвоём, вытащили ведро, я снял его с крюка и перелил в её вёдра — оба, — и потом взял коромысло и посмотрел на неё.

Она стояла и смотрела на меня.

Девятнадцать лет. Простое лицо — я его знал тридцать лет, я знал каждую морщинку, которая на нём появится. Русые волосы под платком. Куртка, из которой она выросла, и рукава коротки.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего.

— Ты так смотришь…

— Задумался.

Я поставил коромысло к колодцу.

И тут она сказала:

— Я тебя вчера в клубе видела.

— Я тебя тоже.

— Ты с Тихоновой ушёл.

Она сказала это ровно, без обиды. Просто сообщила факт.

— Ушёл, — не стал отпираться я.

Тонька кивнула.

Она стояла и мяла в руках концы платка, и я вдруг увидел, что она нервничает так, что у неё дрожат пальцы.

— Тонь. — Я не отпускал коромысло. — Ты хотела что-то сказать?

— Нет.

— Тонь.

— Нет! — Она вскинула голову. — Я ничего не хотела. Ты сам подошёл.

— Я воды помочь.

— Вот и помог.

Она взялась за коромысло, а я его придержал.

И вот тут надо было решать.

Передо мной стояла девятнадцатилетняя девочка, которая была моей женой тридцать лет. Которая снимала пенку с варенья в блюдце и била меня по руке, когда я эту пенку таскал. Которая в районной больнице, за четыре дня до конца, сказала мне: «Ты бы хоть раз со мной поговорил как следует, Петя».

Она сейчас в меня влюблена. Стоит и ждёт знака.

В первой жизни я его дал. От скуки, в июле, когда Людка уехала на курсы, а Тонька была рядом и смотрела вот такими глазами.

— Тонь.

— Что?

— Ничего. — Я убрал руку с коромысла. — Пойдём, донесу.

— Не надо!

— Тяжело же.

— Не надо, я сама! — Она почти выкрикнула это. — Что ты со мной как с маленькой!

И пошла.

Пошла с полными вёдрами, быстро, расплёскивая воду, и коромысло у неё гуляло на плече, и было видно, что ей действительно тяжело.

Я стоял у колодца и смотрел ей вслед.

Ну вот. Не сделал.

И меня накрыло такой тоской, какой я совершенно не ожидал.

Я ведь не её спас и не себя. Я вычеркнул тридцать лет, которые ещё не случились, и теперь у неё будет какая-то другая жизнь, а какая — я не знаю. Может, лучше. Может, хуже.

И сына не будет.

Того самого, который родился бы в декабре. Который потом уехал в Красноярск и звонил на праздники, и последний раз мы с ним говорили в августе, и я, кажется, сказал ему что-то раздражённое про то, что он редко приезжает.

Не будет вообще. Нигде.

Я сел на сруб колодца и закурил.

Вот этого я не продумал, когда с таким удовольствием решал не повторять первую жизнь. Отказаться от плохого — не бесплатно. Вместе с плохим уходит всё остальное.

Я докурил, затоптал окурок и пошёл в клуб.

Верка в клубе нашлась.

Верка оказалась бабой лет тридцати пяти, здоровой, громкой и с той особой властностью, какая бывает у людей, отвечающих за помещение. Клуб был её. Она в нём царствовала, и всякий, кто входил, автоматически становился нарушителем.

— Стеклорез? — Верка уперла руки в бока. — Ага. Щас.

— Так дадите?

— Не дам.

— А чего?

— А того, что мне его в прошлом годе Кузнецов брал и вернул тупой. — Она уперла руки в бока. — Я его точила потом у Семёныча, а Семёныч ругался.

Я подумал.

— А у вас проигрыватель работает?

Верка сощурилась.

— Не работает.

— Давно?

— С Нового года.

— А что с ним?

— А я знаю? — Она развела руками. — Гудит и не крутит. Мы в район писали, они говорят — везите. А как я его повезу, он вон какой.

Проигрыватель стоял в углу сцены, накрытый скатертью, — здоровая радиола «Ригонда» в деревянном корпусе, вещь по тем временам основательная и дорогая.

Я его открыл, посмотрел, покрутил диск рукой. Диск шёл туго.

— Пассик.

— Чего?

— Ремешок. Он резиновый, растянулся. — Я показал. — Вот, видите, он на шкиве проскальзывает. Двигатель крутит, а диск не идёт.

Верка наклонилась и стала смотреть.

— И чего?

— И того, что новый нужен.

— А где ж я его возьму?

— Нигде, — признал я честно. — В районе только. Но можно временно.

Я снял пассик, растянул его на пальцах, посмотрел на просвет. Резина была старая, задубевшая, с одной стороны залоснилась.

— Ножницы есть?

Ножницы нашлись. Я обрезал пассик, укоротив миллиметров на пятнадцать, и склеил внахлёст резиновым клеем, который Верка притащила из подсобки — он там лежал с велосипедной аптечкой, ссохшийся до состояния камня, но в тюбике на дне что-то ещё оставалось.

Держать надо было минут двадцать. Я держал, зажав пальцами.

Верка стояла над душой.

— А оно будет?

— Будет. Месяца на три.

— А потом?

— А потом привезёте из района нормальный. Я вам напишу, какой.

Когда я поставил укороченный пассик на место и включил, диск пошёл. Ровно, с правильной скоростью — я проверил на слух, поставив пластинку, которая тут же валялась, какие-то песни в исполнении хора.

Хор запел.

Верка всплеснула руками.

— Ой! — Верка всплеснула руками ещё раз. — Ой, батюшки!

— Работает.

— Так у нас же танцы! — Она развернулась ко мне всем корпусом. — Мы ж