Присяга - Левиафан Кейн

— Сколько за аршин того же сукна взяли по двум другим счетам?

Он назвал и эту цену. Голос у него сделался чуть выше.

Я опять помолчал.

Пауза — вещь дешёвая. Она ничего не стоит тому, кто её держит, и обходится очень дорого тому, кто её слушает. Он начал говорить сам, без вопроса, и говорил уже быстро, длинными кусками: что так делается всегда, что при покойном государе тоже так делалось, что фирма надёжная, много лет исполняет заказы двора, что рекомендована.

— Кем рекомендована?

Он остановился на полуслове.

— Кем рекомендована фирма, Мятлев?

— Через адъютанта его императорского высочества Алексея Александровича, ваше императорское величество. — Он смотрел в пол. — Не самим, разумеется. Через адъютанта.

Пришлось думать. Идти на дядю я не мог. Не потому, что боялся его, а потому, что доказать было нечем: между великим князем и подрядом стояли адъютант, срочность и обычай, и любой мой шаг в эту сторону через сутки превратился бы в семейный скандал, на котором меня же и объявили бы неуравновешенным. Тем более после позавчерашней церкви.

Значит, бить надо было не туда, куда хочется, а туда, где стоит подпись.

— Вы уволены, — сказал я. — Сегодня. Без прошения.

Он перестал писать и посмотрел.

— Ваше императорское величество…

— И второе. — Я подвинул к себе чистый лист. — Записывайте, я потом подпишу. По всем подрядам министерства двора и удельного ведомства за три последних года назначается ревизия. Ревизию ведёт не министерство двора. Список подрядов, суммы, основания, кем подписано и кем рекомендовано — свести и представить мне лично.

В комнате стало очень тихо.

Он писал, и рука у него дрожала так, что перо цеплялось за бумагу.

Я смотрел на его склонённую голову и понимал одну простую вещь: этот человек не вор. Точнее, не главный вор и, весьма вероятно, вообще не вор — а тот, кто ставил подпись под тем, что все считали заведённым порядком, и получал за это, возможно, не деньги, а всего лишь спокойную службу. И я его сейчас уничтожил — не за то, что он взял, а за то, что мне нужно было при свидетелях показать, что подпись под бумагой имеет владельца.

Мне это не понравилось.

Я всё равно это сделал, потому что второго способа у меня не было, а с ревизией без показательного увольнения никто бы не стал торопиться.

— Идите.

Он дошёл до двери и остановился.

— Ваше императорское величество. Дозвольте сказать.

— Говорите.

— Вы не найдёте сорок седьмого счёта в описи, — сказал он. — Я подумал, что вам лучше услышать это от меня.

Я положил перо.

— Как не найду?

— Он значится в моей папке, но в общей описи по хозяйственной части его нет. Опись сегодня пополудни забирали в архив, для ревизии. — Он говорил ровно, ему уже нечего терять и он решил отдать долг. — Забирал адъютант его императорского высочества. По устному распоряжению.

— Чьему?

— Устные распоряжения не имеют подписи, ваше императорское величество.

Он поклонился и вышел.

Я остался сидеть.

Итог за день выглядел так. Я получил ревизию — настоящую, за три года, и получил её законно, и отменить её теперь можно было только через меня. Я получил цифру, которую понимаю, и способ, которым эту цифру добыл, — сравнивать однородное с однородным, и это оказалось не хуже бухгалтерии. Я получил первого уволенного, и об этом к утру будет знать весь дом.

И я получил урок, который стоил дороже всего перечисленного.

Пока я три дня разбирался, кто-то в этом доме за один день принял мои правила и понимает ход моей мысли. Он не спорил со мной, не мешал ревизии и не защищал Мятлева. Он просто послал человека забрать опись — раньше, чем я успел её потребовать.

Бумага, которую я нашёл, у меня осталась. Бумаги, которая доказывала бы, что она была, — уже нет. Тяжело.

Я подвинул лампу и стал переписывать сорок седьмой счёт своей рукой, от первой строки до последней, вместе с номером и подписью, которую так и не сумел разобрать.

За этим занятием меня и застала Александра.

Она вошла без стука — второй человек в доме, получивший на это право, и получивший его, кажется, только что и без всякого объявления. Постояла у стола, посмотрела на бумаги.

— Ты переписываешь чужой почерк, — сказала она по-английски.

— Копию делаю.

— От кого?

Я поднял голову. Вопрос был неудобный ровно настолько, чтобы на него стоило ответить правду.

— От тех, кто сегодня унёс из архива опись. Я не знаю, кто это сделал, и не узнаю, потому что распоряжение было устное.

Она обошла стол и села рядом — не напротив, как садилась мать, а рядом, что при дворе, вероятно, тоже что-нибудь означало.

— Мой дед говорил, — вспомнила она, — что в большом доме воруют всегда и что дело не в этом. Дело в том, знает ли хозяин, сколько у него было.

— Твой дед был прав.

— Мой дед был герцог с двумя уездами. — Она чуть повела плечом. — Ты хочешь пересчитать империю?

— Я хочу для начала пересчитать один дом.

Она помолчала.

— Тебе понадобится человек, который умеет считать, — сказала она наконец. — Не такой, как эти.

— Понадобится, — сказал я. — Где я его возьму?

— Не знаю. — Она встала. — Но перед двором ты тоже не знал.

Я вынул из кармана свою копию и подвинул к ней.

— Прочти четыре последние строки.

Она села обратно. Числа по-русски давались ей хуже слов: дважды она переспросила название монеты, один раз спутала тысячи с сотнями, потом вернулась к началу и провела ногтем вдоль столбца.

Она коснулась ногтем последней строки.

— Здесь нет числа.

— Какого?

— Когда заплатили. Есть, за что, кому и сколько. Нет — когда.

Я посмотрел. Даты действительно стояли только у трёх верхних платежей; у последних восьми было написано «по представлении счёта». Я сличал суммы, поставщиков и статьи и не заметил самого простого: без даты нельзя установить, кто подписывал и какая срочность была настоящей.

Она вернула лист, и на краю остался след её ногтя. Я обвёл это место карандашом и дописал пятый столбец: число платежа.

— Одного человека мало, — сказала она. — Если он умеет