Присяга - Левиафан Кейн

Значит, отвечать надо не после, а раньше. И не в комнате.

Я взял чистый лист и написал на нём одну строку. Прочёл. Вычеркнул два слова, показавшихся мне слишком похожими на просьбу. Переписал начисто, выучил наизусть и сжёг второй лист вслед за первым.

Пепла в блюдце набралось на два пальца.

Потом я потушил лампу и лёг не раздеваясь, потому что до утра оставалось четыре часа, а спать я собирался ровно два.

Глава 3

Совет в помощь государю

Они пришли все вместе, вчетвером.

Четверо взрослых мужчин входят в комнату, где сидит один, и садятся полукругом — и никакого предложения делать уже не надо, оно сделано самой рассадкой.

Владимира Александровича я знал. Второго, сухого и очень прямого, с плотно сжатым ртом, назвали Сергеем Александровичем, и он сел дальше всех и за всё время не сказал ни слова. Третий, крупный, тяжеловатый, с добродушным лицом человека, который хорошо ест и хорошо спит, оказался Алексеем Александровичем и сразу же сел ближе всех к столу. Четвёртый, самый молодой, держался позади и смотрел в окно.

— Мы ненадолго, Ники, — сказал Владимир. — Ты какой-то помятый.

— Сегодня плохо спалось.

— Так будет ещё недели три. — Он оглядел комнату, немного задержавшись на блюдце с пеплом. — Поэтому мы пришли не мучить тебя разговорами, а снять с тебя часть тяжести.

Дальше пару минут от говорил без остановки.

Он не сказал ни одного слова, к которому можно было бы придраться. Он говорил, что государю сейчас несут всё подряд: и то, что требует высочайшего решения, и то, что мог бы разобрать столоначальник. Что покойный брат в первые месяцы едва не свалился от этого потока и потом всю жизнь жалел, что не отделил важных дел от пустых. Что в семье есть четверо, у каждого — своё ведомство и по двадцать лет службы, и было бы противоестественно этим не воспользоваться. Что речь не идёт ни о каком ограничении воли государя — упаси боже, — речь идёт лишь о том, чтобы дела приходили к нему разобранными, с уже готовым мнением старших, и он тратил бы своё время на решение, а не на чтение.

— Возьмём хоть морское ведомство, — продолжал он, и Алексей Александрович чуть подался вперёд. — Тебе на будущей неделе принесут смету на достройку двух судов. Ты будешь её читать? Ты в ней разберёшься? Алексей Александрович двадцать лет этим занят и скажет тебе в четверть часа, что там лишнее и что забыли. Тебе останется согласиться или не согласиться, и это будет твоё решение, а не чужое.

Довод был хорош, и хорош он был тем, что оказался правдой. Разобраться в смете за 2 дня может только человек, который занимается этим постоянно.

— Назовём это как угодно, — закончил он. — Хоть семейным присутствием. Дважды в неделю, у меня или здесь, как тебе будет удобнее.

— И тебе, брат, будет куда легче. — Алексей Александрович развёл большими ладонями. — Мы это уже между собой обговорили.

Эта фраза меня зацепила.

Потому что всё прочее строилось безупречно: забота, опыт, здравый смысл, память о покойном — и ни единого слова о власти. Но человек, который сообщает государю, что дело уже обговорено между собой, тем самым сообщает, где оно теперь решается.

Второе, что меня зацепило — Сергей Александрович за всё утро не произнёс ни слова, человек, который приходит вместе со всеми и молчит, пришёл показать, что он их поддерживает, но не более.

— Кстати, о вчерашнем твоём распоряжении, — сказал Владимир, будто вспомнив по дороге. — Оно правильное. Я велел объявить его по канцелярии за твоей подписью.

— В любом случае, список я уже получил.

— Прекрасно. — Он и бровью не повёл. — Там девятая строка моя, я вызвал Воронцова-Дашкова. Государю в такие дни нужен министр двора, а не мальчик на побегушках; надеюсь, ты не в претензии, что я не стал будить тебя ради телеграммы.

Всё было проделано на моих глазах и с лёгкостью карточного шулера.

Он не отпирался. Он не оправдывался. Он сообщил о нарушении моего запрета прежде, чем я успел спросить, и подал это как заботу, — и тем самым отнял у меня будущий разговор, который я собирался начать сегодня же.

— Не в претензии, пока что — сказал я.

Спорить было не о чем. Спорить следовало не здесь и не про телеграмму.

Я разобрал это на части, пока смотрел на скатерть.

Совет, который рассматривает дела до государя, есть государь. Мне будут приносить бумаги с готовым мнением старших, и мнение это будет разумным, потому что они действительно умны и опытны. Я стану соглашаться — сперва потому, что не разбираюсь, потом потому, что привыкну. Слова «регентство» не произнесут никогда, и оно никому не понадобится.

Отказать сейчас, в этой комнате, значило остаться совсем одному. Я по-прежнему не знал в этом доме ни одного человека, кроме матери, которая дала слово ночью, и жены, от которой пока не было большого толка.

Согласиться значило потерять какой-либо контроль над ситуацией.

И был ещё третий выход, самый скверный: согласиться сейчас, а после потихоньку не исполнять. Так поступают слабые, и так, вероятно, поступил бы человек, чьё тело я носил. Это дало бы мне месяц покоя и репутацию, которую потом не отмоешь ничем: с государем, который говорит одно, а делает другое, перестают спорить и начинают его обходить.

Я отложил бумагу и сказал, что подумаю и отвечу нынче же.

Спросить, когда именно они ждут ответа, я не стал: вопрос о сроке признал бы за ними право этот срок назначать.

— Разумеется, — Владимир поднялся первым. — Спешить некуда.

* * *

Миропомазание назначили на десять, в дворцовой церкви.

Церковь была маленькая, тесная и жаркая. Народу пустили только семью и самых близких; вчера перед нею стоял весь двор, целовавший крест на холодном ветру, а сегодня в проходах оставалось место. Свечей всё равно нагорело столько, что воздух над головами лежал неподвижным слоем и першил в горле, но кашлять никто не решался.

Стояли в порядке, который никто не объявляет вслух и который тем не менее соблюдается до вершка: слева от меня мать, за нею сёстры, дальше фамилия по старшинству рождения. Спиной я